ДИСКУРС ОРИЕНТАЛИЗМА И ВЕРХОВНАЯ ВЛАСТЬ В РОССИИ (ПЕРВАЯ ПОЛОВИНА XIX В.) Kasumova Marina

Fatih University, Istanbul


Номер: 12-2
Год: 2014
Страницы: 313-316
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

Российская империя, Османская империя, дискурс, ориентализм, дипломатия, внешняя политика, The Russian Empire, the Ottoman Empire, discourse, Orientalism, diplomacy, foreign policy

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

В статье анализируется процесс, при котором дипломатия оказывала серьезное влияние на формирование мировоззрения высшей политической элиты России. Показаны два основных направления внешней политики России по отношению к Востоку и Османской империи. Отмечено, что ориенталистский дискурс дипломатических документов по отношению к Османской империи оказал значительное влияние на внешнеполитическую практику России в первой половине XIX века.

Текст научной статьи

Первая половина XIX столетия стала определяющей в формировании внешнеполитического курса России по отношению к Османской империи. Новый этап в отношениях с Оттоманской Портой, совпавший с воцарением Александра I, имел ряд особенностей, отличавшихся от предыдущего времени. [2, 12] Известно, что в России в первой половине XIX в. выработались два основных подхода по вопросам внешнеполитического курса в Азии. Первый подход базировался на официальной идеологии, ориентируя внешнюю политику с учетом взглядов Уварова и Карамзина. Сторонники данного направления исходили из идеи о существовании всеобщих принципов исторического развития. Указанная точка зрения учитывала тот факт, что российская культура многокомпонентна, т. к. впитала в себя множество черт азиатских культур. При этом позитивная, либо негативная оценка данного факта варьировалась в зависимости от тех или иных идейно-политических взглядов. Успех просветительской миссии России на Востоке могло обеспечить именно данное обстоятельство, содействуя приобщению пребывающих в застойном, инертном состоянии восточных обществ к достижениям европейской цивилизации при непосредственном российском посредничестве. Второй подход к внешнеполитической линии России на Востоке констатировал наличие культурный феномен Азии, для понимания которого совершенно неприменимы европейские категории мышления и соответствующий им образ действий. Воспитанный на идеях и идеалах Просвещения, Александр I, стремился в своей внешнеполитической деятельности реализовать их на практике [10, т. 1, 91]. Одной из первых попыток сформулировать нормы взаимоотношений с азиатскими государствами можно считать его «Секретную инструкцию от 11 сентября 1804 г. Новосильцеву, перед отравлением его в Англию» на переговоры с британским правительством. В «Инструкции» Александр поручал выработать совместную с Англией политику России в отношении Османской империи. Главной целью российской политики, по мнению императора, должно было стать пресечение французской экспансии и установление в Европе мира [10, т.2, 39]. При этом, внешнеполитическая ситуация в Европе зависела также от действий Османской империи. Александр I утверждал, что «ее слабость, анархический характер ее строя и все увеличивающееся недовольство ее христианских подданных» создают условия возможного распада Османской империи, с ее дальнейшим переустройством при прямом участии европейских держав, которые руководствуются исключительно «благом человечества и принципами здравой политики» [10, т.2, 38 - 39]. Политические убеждения Александра I не позволяли напрямую, с помощью военной силы, ликвидировать Османскую империю. Только в том случае, если она открыто встанет на сторону Наполеона, возможно военное вмешательство. До этого, главным в отношениях с ней должно стать «чувство лояльности, которому обе державы (Россия и Великобритания) захотят остаться верными, хотя бы и по отношению к государству, исключительно деспотическому»[10, т. 2, 39]. Александр I, как известно, стремится к созданию единой системы норм международных отношений и права, как для «просвещенных», цивилизованных европейских государств, так и для деспотической Османской империи [4, т. 2, 148]. Тем самым создавались и возможности для перенесения этих принципов на российско-азиатские отношения в целом. Как показывает текст инструкции Новосильцеву, философские идеи и концепции не были для Александра I оторванными от жизни, умозрительными схемами. Они использовались им при разрешении вполне конкретных внешнеполитических проблем. Несомненно, что Александр I в значительной степени продолжал внешнеполитические традиции, сложившиеся при Екатерине II, которая неоднократно проявляла стремление реализовать на практике философские принципы Просвещения. Идеи и принципы, в соответствии с которыми Александр I предполагал строить свою внешнюю политику, распространялись им и на отношения с государствами Востока и с Османской империей, в частности. В научной литературе уже исследовались попытки Александра I привнести моральные оценки в трактовку внешнеполитических проблем, а также его стремление к формированию общеевропейских норм дипломатии и политики [11, 46; 12, 34]. В другой инструкции, А. П. Ермолову, Александр I настаивал, что «вся цель сношений Моих в Азии состоит токмо в том чтобы сохранился мир и водворилось спокойствие между народами, cопредельными в том краю с Российским владениями: ибо под сению мира и общего спокойствия Я надеюсь утвердить благостостояние и распространить просвящение в землях лежащих за Кавкасом...» [1, 49 - 49 об.]. Представление о России как о посреднике между Востоком и Западом прочно укрепилось в сознании правящего класса в первые десятилетия XIX века. Согласно утверждению императора, руководящим принципом российской внешней политики должно было стать стремление к формированию мнения о том, «что преобладание России... обратится единственно к охранению общей безопасности и что не от нас возникнуть может вновь система общего ниспровержения и разрушения, столь долго свирепствовавшая над Европою во времена Наполеонова владычества»[1, 41 об.]. Подобные мессианские мотивы явно читаются и в инструкции К. Нессельроде российскому посланнику в Стамбуле Г. А. Строганову, датированной 1816 г. До сведения последнего доводилось мнение императора о «моральных обязательствах» России по отношению к «христианским народам Востока» [5, т. 2, 189]. Россия констатировала право оказывать прямое внешнее покровительство христианским подданным Османской империи. При этом Строганову предписывалось обратить внимание турецкой стороны на такой факт: «... чем больше будет турецкое правительство заботиться об уважении гражданских прав и религиозных привилегий христиан, находящихся под его верховной властью, тем с большим основанием оно может надеяться привязать их к родной земле узами, которые порождает благополучие и безопасность» [5, т. 2, 189]. Нессельроде замечал, что теми же принципами российский император руководствовался и в европейской политике. [5, т. 2, 189]. Таким образом, в правление Александра I сложилась новая внешнеполитическая концепция России в отношении Востока и Османской империи. Ее основой служило представление о существовании всеобщих принципов общественного развития, характерных как для Европы, так и для Азии. Важную роль в этой концепции играли также представления о просветительской миссии России на Востоке и связанные с этим ее претензии на покровительство христианским подданным Османской империи. Вместе с тем концепция просветительской миссии не была лишена идиллических оттенков, вызванных эйфорией от победы в наполеоновских войнах. Судя по тексту инструкции Строганову, Александр I не исключал возможности успешных преобразований в Османской империи, а также ее дальнейшего развития в духе просвещенного абсолютизма. Однако, по наблюдениям А. П. Ермолова, деятельность правителей Османской империи и Персии не включала в себя намерение обеспечить всем своим подданным «благополучие и безопасность», во всяком случае, не являлось приоритетным. Стремление к западному просвещению в этих государствах чаще всего сводилось только к попыткам преобразования войск по европейскому образцу. Достаточно жесткая критика деспотизма, присутствовавшая в рапортах Ермолова Александру I, с одной стороны, демонстрировала несостоятельность многих положений внешнеполитической доктрины российского монарха, невозможность подхода с европейскими критериями к азиатским государствам и обществам, с другой - оправдывала действия самого генерала, который принял решение не возвращать Персии уступленные ею территории, т. е. использовалась в политически-практических целях По вполне объективным причинам ситуация во взаимоотношениях с восточными государствами развивалась независимо от желаний и намерений Александра I. Вполне очевидно, что для пересмотра сложившейся концепции и для выработки новых идей, в частности для осмысления того отрицательного опыта, что был накоплен в отношениях с государствами Востока, требовалось значительное время. К началу правления Николая I сложился определенный стиль отношений с большинством соседних восточных государств. Эти отношения не всегда развивались бесконфликтно и, более того, часто были заведомо обречены на конфронтацию. В первую очередь это касалось отношений Российской и Османской империй. Русско-турецкую войну 1828 - 1829 гг. многие современники сочли началом принципиально иного этапа российской политики на Востоке. Казалось, новый император навсегда отошел от устоявшихся при Александре I принципов поддержки «легитимной» монархической власти (в том числе и власти султана) и от сотрудничества с европейскими государствами, прежде всего с Австрией, в рамках Священного Союза. Так, по мнению Булгарина, этой «войны желали все сословия. Большая часть... дворянства, духовенство, купечество и народ помышляли об освобождении единоверцев греков и мечтали даже о водружении креста на Св. Софии. Действительно, ничто так не соответствует выгодам России, как бессилие, в котором находятся в настоящее время Турция и Персия»[9, 245]. Однако не меньшую опасность представляла и полная дезинтеграция этих государств. В целом, фундаментальные принципы внешней политики Российской империи менялись достаточно медленно, чаще как ответная реакция на соответствующие события международной жизни. Николай I, выступая как защитник греческого национально-освободительного движения, продолжал придерживаться традиционной российской стратегии в отношении Турции, но в более жесткой, чем ранее, форме. Произошли изменения и в методике проведения восточной политики - более не снаряжались большие посольства, а центр тяжести был перенесен на привлечение компетентных лиц для тщательного сбора и анализа конкретной информации о восточных обществах, отдельных частях территорий и о народах их населяющих. Помимо этого, сохранялась традиция личного и непосредственного инструктирования императором дипломатов, работавших на Востоке. Эти инструкции и ответные доклады дипломатов дают возможность отслеживать и анализировать основные тенденции развития представлений высших политических кругов Российской империи о принципах и практике взаимоотношений России и восточных государств. Здесь прослеживаются две, значительно более широкие, чем только дипломатия, тенденции российской политики. С одной стороны, император стремился к большей бюрократизации политики, с опорой на институты власти. С другой, сфера внешней политики России воспринималась как личная деятельность. Как вспоминал Муравьев, направляясь в Османскую империю с миссией по урегулированию египетского кризиса в 1832 г., Николай I инструктировал его со словами: «… показать мое влияние в делах Востока»[8, 747]. Внешняя политика Николая I, ориентированная на стабильность международных отношений, во многом продолжала его «охранительную» внутреннюю политику. Любые значительные перемены во внешнем мире могли негативно сказаться на обстановке в самой России. В беседах с российским «полномочным министром» на Востоке А. О. Дюгамелем Николай I признавался: «Я более всего опасаюсь анархии в Персии, потому что такой порядок вещей непременно отразился бы на всем пространстве наших Закавказских провинций» [6, 244]. В наиболее общем виде «охранительные» тенденции проявились в депеше Нессельроде, направленной российскому посланнику в Лондоне графу К.О. Поццо-ди-Борго осенью 1838 г. По мнению министра иностранных дел, политическая «система», которой России и Великобритании следовало бы придерживаться в среднеазиатском и центральноазиатском регионах, «должна иметь в виду одну цель поддержать внутреннее спокойствие в самом центре Азии и предохранить эту обширную часть света от повсеместного кровопролития. А чтоб предотвратить такое несчастие, необходимо тщательно охранять спокойствие тех стран, которые отделяют Русские владения от Великобританских».[6, 244] К примеру, успехи Мухаммеда Али в противостоянии с султаном беспокоили императора не только применительно к международным отношениям, но и по сугубо внутреннеполитическим мотивам: он опасался начала брожений среди крымских татар. Вместе с тем, Николай I отмечал, что «ничто так не соответствует выгодам России, как бессилие, в котором находятся в настоящее время Турция и Персия» [6, 84]. В последующие десятилетия взгляды правящих кругов Российской империи существенным образом изменились. К началу 1840-х годов «охранительное» направление российской внешней политике на Востоке постепенно вытесняется политикой с позиции силы. Что, в конечном итоге привело к тому, что правление Николая I завершилось политической и военной катастрофой Крымской войны. Несмотря на катастрофу, постигшую Россию в Крымской войне, в царствование Александра II (и в целом в пореформенный период) сохраняется стремление к проведению активной наступательной политики в Азии. Эта политика нашла свое выражение в «покорении» Северного Кавказа и среднеазиатских государств, в присоединении новых территории на дальнем Востоке, в коренном изменении характера отношений с Китаем и Японией, в победе над Османской империей в войне 1877 - 1878 гг.

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.