ПРЕЛОМЛЕНИЕ ТРАДИЦИЙ РУССКОЙ КЛАССИКИ В ПЕТЕРБУРГСКОМ ТЕКСТЕ И.АННЕНСКОГО Бараханова Н.В.

Технический институт (филиал) «Северо-Восточного федерального университета»


Номер: 6-2
Год: 2014
Страницы: 18-20
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

символизм, традиция, городской текст

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

В исследовании проанализировано преломление традиций русской классики: А.С. Пушкина, Н.В.Гоголя, Ф.М. Достоевского как принципы создания образа Петербурга в лирике И. Анненского

Текст научной статьи

И. Анненского, рассуждая о современной ему лирике, писал: «Символизм в поэзии - дитя города» [1, 358]. Символизм и призван сотворить новый миф, в центре которого теперь вне зависимости от воли художника - город. Наряду с абстрактным городским пространством в его поэзии появляются и образы конкретных городов, прежде всего это Петербург и Царское Село. Если обратиться к мифу о Петербурге в творчестве И. Анненского, то следует указать на то, что творится он во взаимодействии различных традиций, но при этом пушкинская воспринимается как своеобразная точка отсчета. Так его стихотворение «Петербург» пронизано реминисценциями из уже созданного в творчестве А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского «текста о Петербурге». Уже первая строфа заставляет нас вспомнить Петербург Гоголя и Петербург Достоевского. «Желтый пар петербургской зимы, / Желтый снег, облипающий плиты... / Я не знаю, где вы и где мы, / Только знаю, что крепко мы слиты». Здесь Анненский акцентирует внимание читателя на желтом цвете города. М.В. Тростников в свой статье, посвященной символике желтого цвета у Анненского, говорит о том, что она обусловлена «влиянием двух литературных традиций: русской психологической прозы (Ф.М. Достоевский) и французской школы «проклятых поэтов» (Тристан Корбьер)» [2, 16]. У Анненского в желтые тона окрашена зима, от чего появляется ощущение болезненности и придавленности всего в этом городе (ср., появляется образ Невы «буро-желтого цвета»). Вместе с мифологемой желтого цвета вводится поэтом и символ камня, отмеченный в литературной традиции как еще один выразитель сущности этого города, начиная с произведений А.С. Пушкина: «Люблю тебя, Петра творенье, / Люблю твой строгой, стройный вид, / Невы державное теченье, / Береговой ее гранит» («Медный всадник»). Пушкинской же реминисценцией оживает в пятом четверостишии бунт стихии против сковывающей ее воли человека: «Уж на что он был грозен и смел, / Да скакун его бешеный выдал, / Царь змеи раздавить не сумел, / И прижатая стала наш идол». Только разрешение этого мотива противоположно пушкинскому. Там - абсолютное торжество над нею: «Прошло сто лет, и юный град, / Полнощных стран краса и диво, / Из тьмы лесов, из топи блат / Вознесся пышно, горделиво»; «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо как Россия, / Да умирится же с тобой / И побежденная стихия». У Анненского же поединок Петра и стихии остается незавершенным, что и выражается в символике полупридавленной змеи. Образ полупридавленной змеи связан с мотивом камня, центральным в развитии сюжета данного стихотворения; камнем, как бы придавившим все живое в Петербурге, о чем с новой силой говорится в шестой строфе стихотворения, построенной на противопоставлении двух Российских столиц. Причем имя Москвы умалчивается, но мы узнаем ее в облике, переданном как чуждый Петербургу: «Ни кремлей, ни чудес, ни святынь, / Ни миражей, ни слез, ни улыбки...». В Петербурге же: «Только камни из мерзлых пустынь». Образ змеи здесь выступает уже как деталь петербургского мифа не XIX, а ХХ века, так, например, у Пушкина в разработке скульптурной композиции Медного Всадника он отсутствует, зато, как отмечает Р.Д. Тименчик, «…в эпоху символизма мотив змея в теме Петра - выдвинулся на первый план» [3, 85], что позволило актуализировать скрытую дотоле мифологему борьбы Громовержца со Змеем. В свете этой мифологемы стихи Анненского «Царь змеи раздавить не сумел, / И прижатая стала наш идол» становятся выражением царящего в Петербургском пространстве (и шире - в пространстве России, так как Петербург, выступая в роли столицы, своей судьбой определяет судьбу государства) хаоса, дисгармонии, а также с их помощью осуществляется переход от космогонического (повествующего о моменте создания города) к эсхатологическому времени, которое переживается лирическим героем и как время настоящее. Последняя строфа, обращая нас от зимы к весне (традиционно связанной с началом раскрепощающим, пробуждающим; но у Анненского метафорически соотнесенной с образом «темницы»), не разрешает намеченного противоречия: «Даже в мае, когда разлиты / Белой ночи над волнами тени, / Там не чары весенней мечты, / Там отрава бесплодных хотений». Противопоставление чар весенней мечты отраве бесплодных хотений отсылает нас к образу мечтателя из «Белых ночей» Достоевского и перекликается со статьей Анненского «Изнанка поэзии» (сб. «Вторая книга отражений») с первой ее частью «Мечтатели и избранник». И Достоевский, и Анненский говорят о появлении особого типа человека - о мечтателе. Так рождается и особая полупридавленная, загнанная философия подполья, отрицающая жизнь и хорошо соответствующая окаменелости этого города и его жителей. Но именно из числа этих «мохнатых гусениц» жизнь избирает своего «безумца», «мученика». И вот тогда появляется один «на мириаду мечтательных червей и сохлых мотыльков» избранник. И это уже не мечтатель, это уже поэт, по мысли Анненского. Таким образом, этой придавленной окаменелой петербургской жизни как бы изнутри суждено взмывать ввысь, возноситься. Есть этот взлет и в стихотворении «Петербург». Он отражен в центральной строфе: «А что было у нас на земле, / Чем вознесся орел наш двуглавый». Но подчиняясь общему тону стихотворения, этот взлет окрашен в горькие иронические тона: «В темных лаврах гигант на скале, - / Завтра станет ребячьей забавой». Таким образом, говоря о принципах создания образа Петербурга в лирике И. Анненского, упомянем, прежде всего, о цветописи, связанной с традициями Гоголя и Достоевского; о ведущем мотиве камня и окаменелости жизни в Петербурге, который, хотя и связан с пушкинским «пратекстом» («В гранит оделася Нева»), но с переакцентировкой пафоса в духе произведений Достоевского - окаменелость связывается с мертвящим и противостоящим всему человеческому началом; о призрачности каменного города, инфернальности его пространства, что связано с традициями Гоголя, Одоевского и переживается как основная характеристика Петербурга в символистских произведениях (Блок, Брюсов, Белый и др.); о полупридавленности человеческого существования в мире Петербурга, что у Анненского получило свое выражение в символе прижатой, но не побежденной змеи, предполагающей вечное продолжение поединка демиурга Петра со стихией, который каждый раз может обернуться не спасением города, как это явлено в «Медном Всаднике» Пушкина, а его окончательной гибелью, отсюда и горькая ирония: «В темных лаврах гигант на скале, - / Завтра станет ребячьей забавой».

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.