ПОСТМОДЕРНИСТСКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ В ЛИТЕРАТУРНОМ ПРОСТРАНСТВЕ МОРДОВИИ 2000-Х ГГ.: ПОЭЗИЯ СЕРГЕЯ СЕНИЧЕВА Осовский О.Е.

Мордовский государственный университет им. Н.П. Огарева


Номер: 7-1
Год: 2014
Страницы: 239-242
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

постмодернизм, поэзия Мордовии, пародия, postmodernism, Mordovia poetry, parody

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

Цель статьи - рассмотреть место поэзии С.Ю. Сеничева в литературном пространстве Мордовии 2000-х гг., определить характер постмодернистского эксперимента в поэмах автора, выявить особенности творческого мышления и их соответствие общероссийским тенденциям. На основе сделанных в статье выводов может быть построена модель анализа постмодернистской поэзии русской провинции рубежа ХХ - XXI вв.

Текст научной статьи

Большинство исследователей российского постмодернизма указывают на амбивалентность, размытость и некоторую неопределенность этого феномена литературного сознания последних десятилетий. Сошлемся на показательное мнение М.А. Берга: «Анализируя актуальные постмодернистские стратегии, явившиеся результатом попыток выйти из кризисного состояния, мы выявляем несколько устойчивых, хотя и разноприродных, тенденций: редукция и адаптация радикальных практик в поле массовой культуры (Виктор Пелевин и Тимур Кибиров); романтизация и демонизация стратегий (Виктор Ерофеев и Владимир Сорокин); соединение модернистских, реалистических и постмодернистских тенденций в такой пропорции и последовательности, что постмодернистская концепция как бы дописывается в виде комментария к созданному ранее модернистскому тексту (Андрей Битов); поиск новых зон власти, в основном выразившийся в постепенной замене “советского” на “русское” ввиду истощения и десакрализации пласта советской идеологии (Пригов, Сорокин); противопоставление постмодернистских и модернистских практик в условиях реставрации социального заказа на утопический реализм и убеждения, что постмодернистские стратегии разворачиваются в культуре, не до конца прошедшей стадию модерности» [1, 25-26]. Анализ состояния провинциальной поэзии в основном подтверждает наблюдения, сделанные на «московско-питерском» материале, что, правда, не избавляет от необходимости учитывать «провинциальный» контекст русской постмодернистской поэзии, хотя бы для того, чтобы убедиться в совпадении наиболее очевидных тенденций. Но при этом возникает проблема «первичности» и «вторичности» (почти в рамках построения концепции, аналогичной бахтинской теории «первичных и вторичных жанров» [см.:11; 12; 14]): говоря о целостности провинциального постмодернистского текста, нельзя забывать о мощном воздействии на него «столичной поэзии», не только диктующей моду, но и предлагающей необходимый инструментарий. В результате на периферии стремительно появляются свои «Кибировы» и «Ждановы» или «Елены Шварц» и «Веры Павловы», скоро исчезающие в силу тотальной неспособности обрести самобытный голос или остающиеся и формирующие, увы, малохудожественный массив «местной» поэзии. На этом фоне особое внимание привлекают фигуры, не встроенные в провинциальный литературный «истеблишмент», с одной стороны, и не лишенные поэтического таланта, художественной самобытности и отчетливой тяги к творческому эксперименту, с другой. Именно к этому типу современных поэтов Мордовии относится С.Ю. Сеничев, в 2000-е гг. работающий в осознанно постмодернистском ключе, постоянно обыгрывающий и переигрывающий узнаваемые приметы самых разнообразных школ и направлений, смело вступающий в литературно-эстетическую полемику с предшественниками, пародирующий классику и т. п. Пародию и иронический гротеск можно определить как основные приемы Сеничева-постмодерниста. При этом поэт каждый раз отчетливо указывает на классиков, с которыми он вступает в поэтический диалог. Иногда это выразительный эпиграф или два, как в стихотворении «Мы», где за «Мы живем, под собою не чуя страны…» О. Мандельштама и «Мы платили за всех, и не нужно сдачи…» И. Бродского прячется практически неслышная отсылка к А. Вознесенскому: «Мы европейцы, Василий, с поправкой на Азию», перефразируемое автором: «Мы славяноборцы с лицом кавказа» [19, 91]. Иногда это осознанная ирония в названии цикла («Томные аллеи») или парафраз в названии стихотворения не только с литературным, но и с кинематографическим подтекстом («Рыцарь случайного образа», «Романс о невлюбленных», «Табор уходит на землю») или просто прямая отсылка к конкретным стихотворениям классиков («Август» и «Февраль»), игра литературными именами («Светлой памяти Саши Блока и Александра Черного») и т.д. При этом автор - в полном соответствии с эстетикой постмодернистского видения и изображения мира - превращает в один из наиболее частых объектов иронической игры самого себя. Подобная постмодернистская саморефлексия заметна в стихотворении «Без названия», пародирующем узнаваемые стихи Маяковского: «В последнее время особенно скушно/ От траурных рамок границ бытия…/ Двое в комнате: я и Кушнер./ Но Кушнер не знает, что это я./ Да, в общем, и я сомневаюсь, что это/ Кушнер - он виделся мне не таким./ А этот - скорее какой-то кайметов;/ или, по крайности, Юлий Ким…» [19, 83]. Здесь примечательно использование С. Сеничевым крупных жанровых форм, не слишком типичных для поэзии современной российской провинции [подробнее см.: 2; 3; 5]. Предложенный поэтом жанр «пересказки» - пародийной трансформации хорошо известного литературного сюжета («Пересказка о ключике», «Четвертая повесть А. Линдгрен: пересказка о Карлсоне» и др.) - вызывает интерес подчеркнутой литературностью, осознанной цитатностью и нескрываемой жаждой игры со своим читателем, явно способным эту игру не только принять, но и оценить по достоинству, специфическим комическим дискурсом. С последним связана проблема возникновения на метажанровых границах постмодернистского текста [см.: 4; 9; 10; 13] особого типа смехового слова, находящегося в центре поисков современного литературоведения [см. об этом: 6; 7; 8; 9; 15; 16; 17; 21]. Автор не боится выйти «из-за занавеса», резко перебивая своим появлением плавное течение стиха: «Что же ты смотришь сорокой-воровкою,/ в недоумении дергая бровкою?/ Нечего тут понимать!/ Что же ты стала над ним в отупении,../ …и продолжать дальше уже не имело смысла:/ дальше получалось/ … пой ему песни о вечном терпении,/ пой, терпеливая мать! [19, 44]. Особое место в этой игре занимает творчество А.С. Пушкина, оказывающееся, равно как и поэзия И. Бродского, неисчерпаемым источником для литературных экспериментов, кульминацией которых становится появление в начале 2003 г. романа в стихах «Онегин» с примечательным авторским пояснением - «попытка ревизии Энциклопедии и прощания с постмодерном» [18, 133]. Не менее примечателен набор аллюзий и реминисценций в пародийной «Пересказке о рыбке», с одной стороны, также ориентированной на пушкинский текст - на этот раз на «Сказку о рыбаке и рыбке», а с другой - столь же явственно пронизанной «пучком характерных для поэта мотивов» (А.К. Жолковский). Сниженное «Александр Сергеич» в эпиграфе поэмы и осознанно прозаизированный вариант шекспировской строки из «Ромео и Джульетте» в зачине подготавливают читателя к выходу из пространства шутливой романтической поэмы и погружению в глубины современного быта: «Нет на свете печальнее и содержательней притчи,/ Чем вот эта: о бабке, о дедке, о бабках и проч./ Нынче авторы стали ловчее, хлестчее и прытче/ до придумки сюжетов. А я простоват и не прочь/ срисовать персонажей с до боли знакомой картинки/ из залистанной нами до дыр и почти наизусть/ почему-то заученной книжки. Начав по старинке/ с «жили-были». И пусть нас потом критикуют./ И - пусть!..» [19, 61]. Впрочем, осознаваемая культурная, временная и историко-литературная дистанция, разделяющая «пересказку» и первоисточник, приводит к тому, что автор руководствуется своего рода апофатическим принципом построения сюжетных линий, освобождаясь, тем самым, от магии пушкинского текста, более отталкиваясь от него и выворачивая сюжет наизнанку: «Жил - не так чтоб старик не у моря и не со старухой./ Ну, не с очень старухой!.. И, как бы, не так чтобы жил./ И не тридцать и три календарные года... Под мухой?/ Да, бывал. Но не часто, и мухою не дорожил./ Ясно дело, он был не рыбак - это было бы слишком/ в лоб, и, главное, было б напряжной неправдою. Быт/ был, однако ж, при этом при всем (пораскинув умишком,/ добавляем: естественно!) главной причиной обид/ этих непожилых друг на друга. Верней, друг на дружку./ Но про все по порядку...» [19, 61] (выделено нами. - О.О.). Акцентируемое поэтом не становится ключевым для понимания логики, в которой разворачивается действие, тем более, что центральный персонаж «пересказки» - «нестарик» - достаточно узнаваем и имеет очевидное сходство не только с «лирическим героем» публикуемых в «Голодном художнике» циклов, но и самим автором: «Нестаренький наш семьянин/ промышлял словоблудством. Как мог. Чем свою нестарушку,/ разумеется радовал мало…» [19, 61]. Именно такая стратегия позволяет Сеничеву, формально оставаясь в рамках сюжета «Сказки о рыбаке и рыбке», трансформируемого в соответствии с реалиями новой эпохи (чего стоит тот же образ «нестарухи», таскающей «худое корыто» по дому - «из кухни к дивану»), выйти на куда более обширный литературный и культурный контекст. Последний причудлив и разнообразен - от греческого эпоса, русской и европейской народной сказки, героя Дюма к «Алым парусам» Грина, «Мастеру и Маргарите» Булгакова, «Лолите» Набокова и современной массовой культуре (тут и «Иосиф Кобзон», и узнаваемое «шьёрт побьери» из «Бриллиантовой руки», и «хоть до края земли, хоть за край», напоминающее читателю о рязановском «Жестоком романсе»). И, конечно же, самое узнаваемое, превращающее героя-«нестарика» не столько в Грэя, сколько в «Костю-моряка» в реплике чиновника таможенной службы Нью-Зурбагана: «Ишь - стоит на утесе, любуется вашей шаландой,/ Кстати, в трюме чего - не кефаль? Ну и то хорошо…» [19, 77]. Подобный подход оправдывает намеренное игнорирование автором даже внешних примет пушкинского стиля, литературная традиция воспринимается и рассматривается им исключительно свободно, по преимуществу на цитатном уровне (в частности, в границах сюжетной цитаты), что, в свою очередь, облегчает намечающуюся к финалу поэмы смену авторских установок. Ироническую поэму-«пересказку» сменяет «песнь торжествующей любви». Последнее можно объяснить безграничной свободой автора-постмодерниста, творящего по принципу «делаю, что хочу», но, думается, причина в другом: постмодернистский эксперимент завершается победой лирического начала, заметно усиливающегося у Сеничева-поэта в зрелый период творчества, о чем свидетельствуют многие тексты сборников «Голодный художник», «Заповедник имени меня» и «Стихи, которые нельзя». В этом видится одна из тенденций российской поэзии 2000-х, проявляющаяся не только на ее периферии, но и в центре.

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.