ОБРАЗ СИБИРИ В ПРОЗЕ А. В. ВАМПИЛОВА: ОТ ОТСТРАНЕНИЯ К ОСВОЕНИЮ Чербаева О.В.

Мичуринский государственный аграрный университет


Номер: 8-1
Год: 2014
Страницы: 222-229
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

образ Сибири, мотив покорения, мотив преобразования, мотив обретения дома, образ героя-сибиряка, образ героя-приезжего, imadge of Siberia, motive for conquest, motive for transform, motive for finding of home, type of a character- Siberian, type of a character-visitor

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

В статье рассмотрен образ Сибири в публицистике и рассказах А. Вампилова. Цель работы: показать динамичность вампиловского образа Сибири, изменяющегося в процессе творческой и мировоззренческой эволюции писателя.

Текст научной статьи

Литература о Сибири (произведения, в которых сибирская тема является ведущей) в середине 20-го века (эпоха интенсивного освоения природных ресурсов Сибири) стала явлением распространенным, массовым. Однако, по мнению многих литературоведов, в частности А. П. Казаркина, Т. Л. Рыбальченко, необходимо четко разделять литературу о Сибири с точки зрения взгляда на нее «извне» и «изнутри». Распространенной по сей день остается попытка рассмотреть произведения о Сибири и произведения, написанные собственно сибиряками в одной плоскости. Однако собственно сибирская литература по отношению к русской и советской литературе, оказывается, прежде всего, в позиции «провинция - центр». Из этого вытекает ряд противоречий между литературой Сибири и национальной русской литературой, в том числе и советской. В частности, Казаркин констатирует: «Отношение к сибирской глуши как к экзотике означает внешний взгляд» [6, 108]. Таким образом, он считает заблуждением причисление к собственно сибирским писателям, например, Г. М. Маркова, С. В. Сартакова - выходцев из Сибири, однако не отражавших, по его мнению, в своих произведениях «регионального самосознания» [Там же, 106-107, 110-111]. «Если областники писали о бедственном положении аборигенов, их вымирании и вырождении культуры, то советские публицисты все это отнесли в «проклятое прошлое». <…> В перспективе создания советского народа сохранение этнографических типов и субэтносов казалось ложной задачей, тянувшей в прошлое» [Там же, 109-110]. Нельзя не согласиться с тем, что собственно сибирская литература стоит в некоторой оппозиции по отношению к собственно русской, советской литературе (как уже было сказано, условно ее можно обозначить как «провинция - центр»). Также правомерно разделение литературы о Сибири с позиции взгляда на Сибирь «извне» и «изнутри». Однако говорить о нивелировке сибирской культуры культурой советской, на наш взгляд, было бы явным упрощением взглядов на формирование сибирской литературы. Не обоснована, на наш взгляд, категоричность утверждения А. П. Казаркина о том, что советские преобразования однозначно пагубно отразились на сибирском этносе. Действительно, не все советское резонировало с собственно сибирским, однако, советский период стал продолжением сибирской истории. Спорным, на наш взгляд, является и разделение писателей-сибиряков А. П. Казаркиным по принципу принятия/непринятия советских изменений, преобразований в Сибири. Доказательством этого может служить творчество А. В. Вампилова, писателя-сибиряка, обращавшегося в своих произведениях именно к сибирской провинции. Образ Сибири закономерно появляется в первых статьях и очерках Вампилова. В рассказах и в пьесах Вампилова отражается не только быт сибирской провинции, атмосфера, но и сибирские топонимы. Из воспоминаний-зарисовок о родном Кутулике и Иркутске, запечатленных в «Записных книжках» писателя, возникают впоследствии характеры, имена героев пьес, сама обстановка. Особое внимание обращает на себя динамичность вампиловского образа Сибири. В процессе творческой эволюции Вампилова изменяется в первую очередь именно образ Сибири. От отстранения, от взгляда на Сибирь «извне» Вампилов в своих произведениях проходит сложный путь к приятию, пониманию Сибири и даже преклонению перед ней («Прошлым летом в Чулимске»). О попытке раннего Вампилова увидеть Сибирь «извне» свидетельствует отражение в его публицистике основных мифологем образа Сибири, выделенных Т. Н. Рыбальченко: пространство испытания («От горизонта к горизонту», «День - ночь, день - ночь», «Колумбы пришли по снегу»), инициации (очерк «Я с вами, люди»). Пространство рая, земли обетованной, трансформировавшееся в 1960-е годы в «миф о созидании совершенного мира» [7, 293], в очерке «Веселая Танька» передано через образы-символы новостроек со «светлыми окнами, за которыми жили, наверное, счастливые люди» [2, 127]. «Литература „оттепелевского” поколения сохраняет взгляд на Сибирь как на докультурное, преимущественно природное пространство, требующее <…> окультуривания, извлечения из стихии природы ее не выявленных богатств» [7, 294]. И Вампилов-публицист на начальном этапе творчества созвучен тенденциям времени. Тенденция к отстранению от Сибири в первых публицистических опытах Вампилова обусловливает и появляющийся у Вампилова в этот период мотив покорения, завоевания природных богатств Сибири. В ранних очерках и статьях Вампилова чувствуется чужеродность, враждебность сибирской природы героям. Все богатства Сибири непременно «отвоевываются». Герои публицистических произведений данного периода - покорители Сибири. П. П. Гончаров утверждает концептуальную значимость для литературы 20 века распространения типа героя-борца. К данному типу героя он причисляет ряд героев «преобразователей» и «покорителей природы»: «Составная свободы в представлении человека XX столетия - его независимость от «слепых сил природы» (Федоров), ее «капризов», как принято было говорить, а по сути - независимость, «свобода» от ее законов» [4, 108] Сибирская природа в ранней публицистике Вампилова насильственно подчиненяется человеку. : «Поле, <…> покорное, лижет комбайн… [2, 130], «покоренная лесина» [Там же, 113], «на отвоеванной у тайги земле» [Там же, 113], «Посторонитесь, березы!» [Там же, 131]. Тишина, первозданность, бесконечность сибирской природы являются не априорными ценностями, а скорее временной преградой на пути к построению нового мира: «Белый снег! Мы взорвем твою тишину грохотом наших заводов, ревом наших турбин, мы исполосуем твою бесконечность сотнями дорог. Покорный, неприметный ты будешь скрипеть под нашими сапогами» [Там же, 151]. В этом лирическом отступлении особое внимание обращает на себя противопоставление «мы - ты». «Обращение публицистов, писателей к местоимению мы, объединяющему в своем значении автора и его единомышленников, слушателей, читателей, подчеркивает единство взглядов, общность убеждений людей, живущих в одну эпоху, принадлежащих одному поколению»[5, 280]. Таким образом, писатель подчеркивает свое единство с «покорителями» сибирской природы («мы», «наше») и, одновременно противопоставляет «покорителей» самой природе, сибирскому «белому снегу», являющемуся ее олицетворением. Мотив борьбы с природой, войны человека против тайги четко прослеживается в ранней публицистике Вампилова. Так, в очерке «От горизонта к горизонту» (1960) село Ермаки окружено вражеским войском тайги: «<…> к дороге тотчас же сбежались полчища сосен, берез, осин, и Братский тракт уже стиснут зелеными лапами тайги» [2, 113]. В очерках «Принимай, серебряный конвейер» (1961) и «День - ночь, день - ночь…» (1962) мотив борьбы человека с тайгой реализуется в метафорическом образе военных действий: «Вместе с бензиновой гарью запах истерзанной гусеницами черемши <…> Кругом не видно живого места. Все черно. Земля изрыта, вспахана, покарябана [Там же, 128]. «Здесь лес уже взят» [Там же, 129]. «День за днем, ночь за ночью, беспрерывно, до победного конца звучит на полях рокот моторов - суровый марш урожая» [Там же, 130]. «Перед темной могучей пастью тайги здесь дерзко желтеют поля» [Там же, 130]. Однако уже и в этих очерках в победоносном марше человека-покорителя по Сибири слышатся отзвуки трагедии истерзанной, загнанной сибирской природы, быть может, еще не осознанные самим автором. Они проступают в образах «истерзанной гусеницами черемши», «покарябанной» земли, на которой «не видно живого места». В более поздних очерках «Голубые тени облаков» и «Белые города» становится буквально осязаемой ностальгия, тоска автора по бесследно исчезающей старой Сибири, с ее неповторимыми очертаниями, колоритными пейзажами и бытом коренных жителей. Тематика сибирской стройки, идеи переустройства жизни, созидания, все основные мотивы советской литературы 30 - 60-х гг. присутствуют в ранней публицистике А. В. Вампилова. Романтикой стройки, преобразования Сибири пропитаны очерки и статьи Вампилова, сотрудника иркутской областной газеты «Советская молодежь»: «Стучит дизель, поют электропилы, и нет-нет да ухнет вдруг покоренная лесина. Этими звуками живет и дышит сейчас тайга» [2, 113]. «В могучей, непуганой ночи, в холодном сердце тайги мы слушали это робкое и дерзкое соло как обещание, как вступление, за которым, как огромный оркестр, грянет небывалая стройка» [Там же, 149]. Едва ли оптимизм писателя можно назвать «псевдоморфозом» [6, 110] или приспособленчеством. Это скорее искренняя вера в лучшее будущее, в возможность победы человека над кажущейся ему враждебной природой, стихией. В раннем творчестве Вампилова отражается психология, идеология, образ мыслей современных ему людей (аскетизм, энтузиазм). Именно на основе этих идей и выросла «производственная литература», воспринимающаяся сейчас в контексте теории бесконфликтности и исключительно как сомнительное явление советской культуры. На наш взгляд, появление «производственной литературы» закономерно - это, в первую очередь, отражение исторической реальности советской России, одна из ее сторон. Так, например, в поэме «За далью - даль» (1950-1960) А. Т. Твардовский восхищается глобальными переменами в Сибири. В главе «На Ангаре» он восторженно описывает перекрытие реки, подчинение величественной сибирской природы человеку: «Эти воды <…> / Уже не дар, а дань природы - / Войдут в назначенный режим» [8, 535]. И Вампилов, коренной сибиряк, не может не восхищаться масштабностью идеи сибирских строек и ее воплощением, будучи непосредственным свидетелем всего происходящего. Поэтому рассуждения А. П. Казаркина о том, что «идеи ''советского народа'', ''нового человека'', а равным образом и человечества как единого гиперэтноса планеты, для органического развития местной культуры губительны» [6, 117], кажутся нам не имеющими реальных оснований. Героический пафос по отношению к преобразованиям в Сибири - это пафос и собственно сибиряков. Примером служит и А. В. Вампилов - коренной сибиряк, имеющий бурятские корни. И хотя в более поздних произведениях Вампилова появляются отголоски мотива потери корней, присущего «деревенщикам», ностальгический образ старой Сибири - Сибири-воспоминания, Вампилов все же не становится противником сибирской стройки, не отказывается от идей преобразования, развития Сибири. Он просто видит и обратную, негативную сторону этого процесса и не может не говорить о ней. Вампилов впервые начинает сомневаться в универсальной ценности идеи сибирской стройки в очерках «Голубые тени облаков» (1963) и «Белые города» (1963). Если ранняя публицистика самого Вампилова пронизана героикой и романтикой сибирских строек, то в очерке «Белые города» появляется авторская ирония по поводу распространенного на тот момент восприятия Сибири как места сказочной перековки личности. И у Вампилова в основу очерка «Я с вами люди» (1960) положен типичный на тот момент сюжет о том, как неблагонадежный человек (вор, пьяница или просто человек, разочаровавшийся в жизни) в Сибири приходит к переоценке ценностей, меняется в лучшую сторону. Ироническому отношению писателя к героико-романтическому восприятию рабочих будней в Сибири предшествовали очерки «На пути к чунскому сокровищу» (1962), «Плюс-минус реконструкция» (1963), где Вампилов обращает свое внимание уже не на героико-романтическое противостояние человека суровой сибирской природе, а на банальную неорганизованность жизни и труда на сибирских стройках: задержки заработной платы, недостроенные ясли, нехватка продуктов, плохое состояние рабочих мест. Здесь уже нет ни романтических пейзажей, ни «здоровых веселых парней» [2, 113] богатырской наружности, ни аскетической жизни и героической борьбы с враждебной тайгой, а только бытовые неудобства и «разгильдяйство» [Там же, 134]. В очерке «Дорога» (1963) появляется герой, Алексей Тищенко, оказавшийся не способным к работе в тайге («Парень он, может хороший <…>, но здесь этого маловато…» [Там же, 148]. Вводя данного героя в один из очерков о сибирских стройках, Вампилов тем самым опровергает расхожее мнение о том, что достаточно лишь приехать в Сибирь, столкнуться с трудностями, чтобы закалиться, стать другим человеком. От Тищенко, которого «отправили из тайги» [Там же, 148], Вампилов переходит к ироническому рассуждению о жителях «белых» («безмятежных») городов, приезжающих самоутверждаться в Сибирь: «Хорошо родиться где-нибудь в Мелитополе, в безмятежном южном городке, провести детство в яблонях и полусне, коллекционировать марки, презирать девчонок, учиться играть на кларнете, стать пловцом-разрядником. Хорошо быть смешным и легкомысленным, в белом городе шататься с друзьями по улицам бесцельно и беспечально, провалиться на экзаменах, побродить по другим городам, поссориться с приятелями, влюбиться, помрачнеть, задуматься, послать все к черту и вдруг уехать в Сибирь на стройку. Хорошо ехать в Сибирь бывшим футболистом, ценителем сухих вин, остряком и сердцеедом. Из окна вагона смотреть на живописный осенний тлен и думать свою думу. Угадать в темную глухариную тайгу, в суровые морозы, к суровому бригадиру, выстоять, перековаться и зажить по-новому. Не жизнь, а роман!» [Там же, 171]. Действительно, Сибирь воспринималась в советской культуре в 50 - 60-е годы XX века как место перековки характера, становления личности в процессе преодоления трудностей (А. Н. Арбузов «Иркутская история» 1959; В. Е. Максимов «Мы обживаем землю» 1961; Рекемчук «Молодо-зелено»1961; Е.А. Евтушенко «Братская ГЭС» 1964-1965; художественные фильмы: «Случай на шахте восемь», режиссер В. П. Басов,1957; «Ждите писем», режиссер Ю. Ю. Карасик, 1960; «Карьера Димы Горина», режиссеры Ф. В. Довлатян, Л. С. Мирский, 1961; «На завтрашней улице», режиссер Ф. И. Филиппов, 1965; «Эхо далеких снегов», режиссер Л. Е. Головня, по мотивам повести С. А. Воронина «Две жизни, 1969). Ирония по отношению к созданию однотипных сюжетов о сибирских стройках присутствует и у А. Т. Твардовского в поэме «За далью - даль» (1950-1960) в главе «Литературный разговор». Твардовский утрирует, доводит до абсурда типичность сюжетов и приемов, используемых в советском искусстве для раскрытия темы глобальной сибирской стройки: Бывает, их наедет столько, Творцов, певцов. А толку - чуть. Роман заранее напишут, Приедут, пылью той подышат, Потычут палочкой в бетон, Сверяя с жизнью первый том. Глядишь, роман, и всё в порядке: Показан метод новой кладки, Отсталый зам, растущий пред И в коммунизм идущий дед. Она и он передовые <…> [8, 500]. Но, если Твардовский высмеивает, помимо общих мест в «производственной литературе», и само поверхностное отношение писателей к производственной теме, то Вампилов иронизирует именно над устоявшимися литературными приемами, приобретшими форму клише. Характерно, что в публицистике, предшествовавшей очеркам «Голубые тени облаков» и «Белые города» Вампилов не разделяет героев на коренных жителей Сибири и приезжих. Все герои его очерков и статей (за исключением Тищенко из очерка «Дорога») мужественные, целеустремленные, сильные. Всех объединяет единая цель - покорение сибирских просторов, воплощение в жизнь общей идеи преобразования Сибири. Наравне с «артуцкими дедами», которые «крепки, как крепки еще старые, ими же построенные дома» [2, 131], «колумбами Толстого мыса» «из Братска, <…> Воробьева, Эдучанки, Коршунихи» [Там же, 141] у Вампилова герои «отовсюду» [Там же, 141]. Это - Олег Ремидовский, приехавший из Ленинграда: «Таких, как Ремидовский, на трассе много. Это квалифицированные строители. И у Ремидовского не было никакой специальности. ЛЭП сделала его монтажником, бетонщиком, лесорубом, шофером» [Там же, 115]. Это и Миша Филиппов, «ловкий, опрятный» [Там же, 147] из города Великие Луки: «Прощай, батя. Еду покорять Сибирь» [Там же, 167]. В очерке «Голубые тени облаков» впервые были противопоставлены Вампиловым коренные сибиряки и приезжие герои. Коренные сибиряки здесь у Вампилова неотделимы от самой природы Сибири. Описания «здешних баб, полощущих белье», деда-рыбака, «балующихся на песке пацанят» являются вкраплениями в описание реки Илим, равноценной частью пейзажа, наравне с «лиричными плесами», «далекой опушкой, одинокой и зеленой, на самом краю обрыва» [2, 155]. Все эти, вскользь упомянутые герои, равно как и «конюх в красной ковбойке, с корнями вен на больших руках», Николай Шалаев [Там же, 157]; Вовка и Гришка, «два припоздавших рыбака с посиневшими коленками» [Там же, 158]; «последний житель Симахино» дед Кирьян [Там же, 158] - герои природные, близкие таким героям Вампилова, как мальчик Витька из рассказа «Солнце в аистовом гнезде» (1963) и эвенк Еремеев из пьесы «Прошлым летом в Чулимске» (1971). В раскрытии образов коренных сибиряков Вампилов в этом очерке, пожалуй, близок писателям-«деревенщикам». В образах деда-рыбака, «рыбнадзора» Николая Ивановича Хомякова, браконьеров - «колоритных, здоровенных дядей» [Там же, 156], местных ягодников и охотников, в описании их быта, переплетенном с описаниями сибирской первозданной природы, просматриваются параллели с образами и сюжетами, развернутыми в повести В. П. Астафьева «Царь-рыба». В образе деда Кирьяна угадываются шукшинские деревенские «чудики», неизменно попадающие в городе в смешные ситуации. Герой вампиловского очерка, Кирьян Павлович Воробьев «<…> прослышал, что односельчане переехали в большой город. Дед Кирьян надел новую рубаху, смазал не жалеючи сапоги и решил поискать бывших соседей в Москве. И прямо у вокзала ошеломил прохожего вопросом: - А где тут наши симахинские живут?» [Там же, 158]. Этот герой созвучен герою В. М. Шукшина из рассказа «Чудик», поехавшему из деревни навестить брата. И в образе бабки Натальи, не сразу, но взявшей постояльцев в свой дом, можно увидеть аллюзии на деревенскую «праведницу» Матрёну А. И. Солженицына из рассказа «Матренин двор». Симптоматично, что помимо растворенности в сибирской природе «коренных» героев очерка, эти герои соотносятся с образом деревенской Сибири, прошлой, исконной, Сибири-воспоминания и, соответственно, с мотивом памяти. В очерке «Голубые тени облаков» мотив памяти реализуется на лексическом уровне многократным повторением однокоренных слов: «еще не однажды вспомним эту речку» [2, 155], «…дед… мы хотим тебя запомнить» [Там же, 155], «он (этот день) никогда не повторится и в нем поселятся воспоминания» [Там же, 155], «…спасибо <…> за еще одну пахучую, солнечную дольку прекрасного, <…> из которых мы составляем наши лучшие воспоминания» [Там же, 157], «Село удалялось, становилось воспоминанием надолго, а может быть навсегда» [Там же, 162]. Образ Сибири-воспоминания раскрывается и в зарисовке брошенной деревни Симахино «молчаливой и грустной, как одинокая женщина», с «пустыми глазницами окон». От чужой «печальной заброшенной деревушки» в очерке «Голубые тени облаков» Вампилов в очерке «Прогулки по Кутулику» переходит к описанию собственного заброшенного двора («двери и окна были заколочены. В доме никто не жил» [Там же, 185]), от которого также остались лишь воспоминания: «Но, отдаляясь, не чаще ли я стал возвращаться сюда в своих мыслях» [Там же, 185]. Символично и то, что заключительные строки очерка (прощание с Усть-Илимом) посвящены Лосятам, трем островкам, находившимся около Толстого Мыса и оказавшимся затопленными, после постройки плотины в Усть-Илимском водохранилище. Здесь, как и в очерке «Белые города» в воспоминаниях о селе Наратай, над которым «сомкнулись зеленые волны Братского моря», присутствует мотив потери корней. То, что в творчестве Вампилова «в свернутом виде» присутствует мотив потери корней, заметила Е. Н. Гушанская, анализируя рассказы и очерки Вампилова сибирской тематики: «Детство, оставшееся на дне моря, - это завязь, центральный мотив "Прощания с Матерой". Радость обретения будущего Вампилов схватывает в непосредственной и еще, наверное, не до конца осознанной близости с трагедией утраты корней. Для его героев - молодых ребят предместья - предчувствие новой жизни: разлив моря, запах нагретых солнцем теплых шпал - сильнее ощущения потери прошлого, разрыва с почвой, того, что для стариков и старух Матеры станет равнозначным гибели. Самой возможности этого поворота литература в те годы еще не предполагала, но у Вампилова "в свернутом виде", в зачатке он уже присутствует» [5, 61]. «Коренным» сибирякам противопоставлены в очерке жители «палаточной Севильи» [2, 164], Образы «парней», живущих в палаточном городке - воплощение мужественности, героизма, аскетизма и самоотверженности: «Янтарные мозоли на руках парней, губы, пахнущие ветром и жаркие от неразделенной любви, спины, глянцевеющие от силы и пота, наконец, одиночество - это тяжелая дань за право быть первым <…> Мужество там прописано» [Там же, 163]. Противопоставление коренных сибиряков молодым строителям новой Сибири выражено в очерке композиционно. Первая часть очерка, лирическая, ностальгическая, посвящена старой Сибири, стирающейся из памяти и постепенно исчезающей с лица земли: «Из деревушки люди перебрались поближе к крупным селам, поближе к колхозам» [Там же, 158]. Вторая, героическая - будущей, новой Сибири. Закономерно, что в первой части очерка Вампилов акцентирует внимание на героях-стариках (бабка Наталья, дед Кирьян), во второй - на молодых строителях новой жизни. Однако в противопоставлении старой Сибири и будущей Сибири, в смене исторических реалий, у Вампилова вера в преобразования Сибири еще превалирует над трагическим мотивом забвения, выраженным в образе старой Сибири-воспоминания. Интересно, что Вампилов в очерке «Белые города» воспроизводит старую Сибирь в образе Помпеи, а в очерке «Голубые тени облаков» появляется метагеографический образ Севильи («палаточная Севилья»). Представляется, что образ Севильи у Вампилова может быть связан с мотивом первопроходства. Именно из Андалусии, столицей которой является Севилья, в 1492 году была отправлена экспедиция Х. Колумба, открывшего Америку. И для жителей «палаточной Севильи» [2, 166] «право быть первым» [Там же, 163] в прокладке трассы, в строительстве новой жизни, первостепенно. Мотив первопроходства и, вместе с ним, образ Х. Колумба появляется и в очерке «Колумбы пришли по снегу» (1963). Однако «Колумб» здесь из имени собственного у Вампилова переходит в имя нарицательное «колумбы». Сибирь же по отношению ко всей советской России противопоставляется Вампиловым как Новый Свет к Старому Свету. Сибирская «Америка» еще не открыта: «Прихожу я на вокзал в городе Великие Луки, подхожу к кассе, спрашиваю билет до Усть-Илима. “Куда?” - “До Усть-Илима”. Шарилась она, ребята, в своих справочниках минут десять. “Нет, - говорит, - такой станции. Братск, - говорит, - есть, Усть-Илима нет”. - “Ну, ничего, - говорю, - девушка, как-нибудь доберусь”» [Там же, 147]. Таким образом, эпоним «колумбы» несет на себе безусловно позитивное значение первопроходцев, первооткрывателей, первоустроителей новой Сибири. В этом же очерке старая Сибирь, как и в очерке «Веселая Танька», предстает в сугубо негативном значении в образе купца Якова Андреевича Черных, явившемся символом прошлой, архаичной жизни сибиряков: «История илимского края - это история о том, как купец Черных обворовывал тайгу» [Там же, 149]. В вышедшем через два месяца после очерка «Голубые тени облаков» очерке «Белые города», Вампилов также противопоставляет коренных сибиряков («бурундуков») и приезжающих в Сибирь жителей «белых городов». Если приезжающих в Сибирь из «белых» (южных) городов героев, как уже было сказано, Вампилов показывает иронически, то в образы «бурундуков», напротив, писатель вкладывает героический пафос: «Не были парни в городах, не было у них дальних дорог и крупных разочарований. Но их юность, полная удивления и беспокойства, заслуживает очерка, повести или даже романа, как юность всех тех, кто строит города и дороги. Они видели главное и поняли главное, не затрачивая на это времени и километров» [2, 171]. Это «главное» для Вампилова на данном этапе творчества заключается именно в сибирских стройках, в строительстве нового мира и новой жизни. Первостепенность темы сибирских строек для Вампилова находит свое отражение и в его «Записных книжках»: «Мимо жизни - это значит теперь - мимо стройки» [1, 33]. В очерке «Белые города», как и в очерке «Голубые тени облаков», появляется образ Сибири-воспоминания, «старой», исконной Сибири, ностальгически-лиричный, в отличие от образа «старой», архаичной Сибири из очерков «Веселая Танька» и «Колумбы пришли по снегу», окрашенного в негативные тона. Образ исконной Сибири раскрывается в очерке подробно, в мелких деталях быта старого сибирского села Наратай, в описании неторопливого течения деревенской жизни, во всей ее красоте и гармонии с окружающей сибирской природой: «От него навсегда остался запах пыли и молока за прошедшим по улице стадом, восторженная тишина летних вечеров, черные головы подсолнухов на вызолоченном закате, сугробы, блестящие от просыпанных в них звезд, осенью - багровая агония осин на левом берегу» [2, 172]. В этом очерке появляется мотив памяти, актуализировавшийся в очерках «Голубые тени облаков», «Как там наши акации», «Прогулки по Кутулику», рассказе «Моя любовь» в концепте прошлого, былого. Стирающийся с приходом цивилизации образ исконной сибирской деревни в очерке «Белые города» впервые рассматривается Вампиловым как истинная непреходящая ценность. Хотя здесь нет аксиологического противопоставления мотива сибирской стройки и мотивов памяти и потери корней. Но изменения в системе ценностей Вампилова все же ощутимы в ностальгическом обращении к образу затопленной старой Сибири, сопоставленной самим автором с Помпеей: «В новейшей истории Наратаю отводилась роль Помпеи, разумеется, без жертв и неожиданностей» [Там же, 173]. Характерно, что в данном очерке память о прошлом, святое почитание собственных корней, истоков априорны: «Но Леня помнит каждую жердь в гнилых заплотах Наратая» [Там же, 172]; «Но, как сказки, рассказанные нам в детстве, никогда не будет забыт Наратай» [Там же, 172]. Герои очерка Леня и Гоша еще неотделимы от собственных истоков, детское ощущение сопричастности окружающему миру и природе живы в них, как и память о детстве, проведенном в сибирской глубинке. Абсолютной противоположностью им является Зилов из пьесы «Утиная охота». Его отторжение от собственных корней, истоков выражено в мотиве забвения, потери памяти (символическая сцена совместных воспоминаний Зилова и Галины). Мотив забвения присутствует и в пьесе «Прощание в июне» (снос кладбища), а также в рассказе «Моя любовь» (отъезд героя в город и забвение родного села и всего, что с ним связано). В написанном на год раньше «Белых городов» рассказе «Станция Тайшет» Вампилов также обращается к красоте сибирской природы: «Мы бежали от заката. По синим холмам он гнался за нами, в кровь рассекая свои розовые колени. Он ловил нас в свои малиновые сети. Он бросил нам вдогонку своих рыжих собак. От его яростной нежности мы бежали в темную летнюю ночь»[2, 77], «Ночь прильнула к нашему окну <…>» [Там же, 77]. На фоне сказочных пейзажей Сибири, олицетворенной природы, заглядывающей в окна вагона, раскрываются истории жизни обыкновенных людей, образы которых подчеркнуто лишены романтизации и героизации, присущих героям, покорителям Сибири, ранней публицистики Вампилова. На фоне сочных, ярких картин природы писатель рисует картины человеческой дружбы, любви, встреч и расставаний, но все это абсолютно лишено ложного пафоса, а воспринимается и автором и его героями как данность. Рассказ изобилует лексикой разговорной, просторечной, преимущественно употребляются глаголы поведения: «сплюнул», «выпил», «травит», «выругался», «бормотал» [Там же, 77]. Таким образом, романтизация и героизация сюжетов сибирской стройки, равно как и героев очерков и рассказов о Сибири постепенно сменяется у Вампилова романтизацией собственно Сибири, сибирской природы. Это свидетельствует, на наш взгляд, о смене отношения самого автора к образу Сибири. От постулирования необходимости покорения и, далее, преобразования Сибири Вампилов приходит к осознанию необходимости освоения и приятия Сибири. Так, «бурундуки» (коренные сибиряки) Леня и Гоша из очерка «Белые города» существенно отличаются от героев предыдущих очерков, освещающих тему сибирских строек тем, что Сибирь для них своя («Совсем другое дело, если ты родился в Сибири, вырос в Сибири, работаешь в Сибири» [Там же, 171]). И герои «Станции Тайшет» также не приезжие «покорители», напротив, они едут домой, возвращаются для освоения и созидания «дома» себе. Так, Пашка, сошедший вместе с «девчонкой по имени Валя» [Там же, 77] на станции Тайшет, обретает свой «дом». Приезжие герои, покорители Сибири, по словам Т. Л. Рыбальченко, «создают дом не для себя, а для других» [7, 294]. Однако в очерках Вампилова и приехавшие осваивать Сибирь герои могут обрести «дом». «Дом» не в общепринятом смысле (жилье), а скорее в метафизическом: ощущение дома, семьи, домашнего очага. Это ощущение дома есть не что иное, как гармония с окружающим миром, природой, чувство любви, единения с близкими тебе людьми. Для этих героев полноценным домом станет палатка среди тайги: «Около их палаток дымят очаги, плачут и смеются ребятишки. На девственной земле Усть-Илима возделаны огороды с луком и редиской <…> Жены бульдозеристов, трактористов и плотников. Их простоволосые и в платочках головы, молодые лица, обожженные солнцем и жаром очагов, напоминают о вечности и обыкновенной красоте земли» [2, 163]. В раскрытии образа дома как состояния гармонии души, гармонии между людьми, между людьми и природой Вампилов идет не от современных ему деревенщиков, а скорее от лирического восприятия данного образа А. Т. Твардовским в поэме «Дом у дороги»: И вот в пути, в стране чужой Я встретил дом солдата. Тот дом без крыши, без угла, Согретый по-жилому, Твоя хозяйка берегла За тыщи вёрст от дому. Она тянула кое-как Вдоль колеи шоссейной - С меньшим, уснувшим на руках, И всей гурьбой семейной [8, 428]. Образ дома, а вернее ощущение дома появляется в очерке «Билет на Усть-Илим» (1963). В тайге, за пять тысяч километров от отчего дома в деревянных будках Миша Филиппов нашел и семью и «дом»: «Вот это я понимаю, вся семья Филипповых в сборе. Галя через два месяца должна была родить <…> Миша въехал в палаточный городок первый. Всей семьей» [2, 170 - 171]. Здесь появляются мотивы освоения Сибири, созидания, обустройства жизни для себя, для своей семьи: «Нет здесь никакой дороги. Кто нам ее здесь приготовил? Сами построим. Мы с тобой и построим. И город построим» [Там же, 169]. А. П. Казаркин, приводя характерные на его взгляд черты советской литературы о Сибири, отметил: «Превращение родного в чужое - лейтмотив русской литературы XX века» [6, 116]. Однако в очерках «Билет на Усть-Илим» и «Голубые тени облаков» отражается скорее обратный процесс: приезжие герои в Сибири обретают свой дом. Таким образом, в прозе Вампилова мотивы покорения, а затем преобразования, постепенно сменяются мотивами освоения и приятия Сибири. В этот период творчества Вампилов начинает отходить от героизации и романтизации сибирской стройки. Характерно, что в очерках, рассказах и драматических произведениях Вампилова, посвященных Сибири, и сибирская природа со временем перестает быть воплощением враждебных сил, а, напротив, предстает во всей своей романтической сказочной красоте, во всем неповторимом колорите.

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.