МОТИВЫ РАННЕГО ХРИСТИАНСТВА В ТВОРЧЕСТВЕ Н.С. ЛЕСКОВА И Л.Н. ТОЛСТОГО (ЯЗЫКОВЫЕ И ТЕМАТИЧЕСКИЕ РАЗЛИЧИЯ) Филимонова Н.Ю.

Волгоградский государственный технический университет


Номер: 3-1
Год: 2015
Страницы: 324-326
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

христианские мотивы, жанр легенды, художественные приемы, christian motives, a genre of a legend, art receptions

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

В статье анализируются различные подходы к использованию мотивов раннего христианства в творчестве Н. С. Лескова и Л. Н. Толстого.

Текст научной статьи

Древние жития святых - неотъемлемый элемент русской культуры. Древнерусские мифы являются ярко выраженными прецедентными текстами, их сюжеты, образы и идеи служили материалом для многих писателей [1], в числе которых были Н. С. Лесков и Л. Н. Толстой. Мысль о том, что народ нужно просвещать в духе ранней христианской морали, пришла к Лескову раньше, чем к его великому современнику. В письме к А. С. Суворину он признавался: «Наш век есть торжество в разъяснении учения Христа» [2 (11: 340)]. И Лесков и Толстой считали, что христианство - жизненное учение, способное указать «не столько путь к небу», сколько «смысл жизни» [2 (11: 287)]. Лесков высоко ценил старания Толстого в отношении "очеловечивания" Евангелия: «Толстой делает именно то, что теперь назрело: без веры жить нельзя, а верить в пошлость тоже нельзя. Очеловечить евангельское учение - это задача самая благородная и вполне своевременная» [2 (11: 456)]. В поисках формы для реализации вопросов нравственной жизни Лесков и Толстой одновременно и независимо друг от друга приходят к разработке жанра легенды. Оба берут темы из древних источников, в частности из «Пролога» - древнерусского житийного сборника 12-13-го веков. Говоря о героях «простонародных рассказов» Толстого, Лесков с уверенностью замечает: «Прототипы их все в Прологах» [2 (11: 109)]. Можно говорить о близости произведений этих писателей не только потому, что рассказы написаны на основе общего источника, но и потому, что у писателей была общая цель (при максимальной простоте и доступности «поучать деятельной нравственности») [2 (11: 101)], один источник, один читатель (народные рассказы Толстого и многие легенды Лескова печатались в изданиях «Посредника»). Впрочем, общность героев, тем и сюжетов не исключает различий художественных приёмов. Функционирование семантико-стилистической системы любого писателя обусловлено рядом факторов. Различия в использовании Лесковым и Толстым одного и того же источника объясняется, прежде всего, различием их мировосприятия. В начале их работы над материалами «Пролога» этого почти не чувствовалось. Толстой всегда возражал против слишком вольных интерпретаций житийных историй. Лесков изначально также не считал нужным отступать от сюжетов источника, ни тем более от трактовки идеи [3]. Такова, например, легенда «Прекрасная Аза», герои которой высказывают религиозно-моралистические истины, типа: «терпеть гораздо отрадней, чем видеть терпящих» [2 (8: 298)]; «все мы посланы сюда Богом, чтобы сказать друг другу любовь и помогать друг другу в горе» и другие. В письме от 14 апреля 1888 года к П. И. Бирюкову Толстой высоко оценил « Прекрасную Азу»: «Лесковскую легенду прочёл в тот же день, как вышла. Эта ещё лучше той (речь идёт о легенде «Совестливый Данила»). Обе прекрасны. Но та слишком кудрява, а эта проста и прелестна. Помогай ему Бог» [4]. В дальнейшем Лесков всё чаще начинает видеть в «Прологе» источник информации, касающейся нужной ему «обстановки». «И разве я передаю «Пролог»? - писал он Суворину. - Вы правильно сказали: мы берём одни «темы» [2 (11: 451)]. Лесков сознательно идет на трансформацию житийных рассказов, переосмысливая и обрабатывая их; используя мотивы, сюжеты, образы, он насыщает их новым содержанием. Любопытна в этом отношении легенда «Скоморох Памфалон» (1887). Судя по предисловию, которое никогда не было опубликовано, Лесков намеревался убедить читателя, что «Пролог» интересен не с одной той стороны, которая с беспримерным художественным мастерством эксплуатируется графом Львом Николаевичем Толстым» [2 (8: 582)]. Замечая, что у Толстого «есть свои цели, которым и отвечает его выбор» [2 (8: 581)], Лесков сообщал читателю, что он хочет воспользоваться сюжетом «иного рода». Различная система ценностей двух писателей нашла отражение в отборе языковых средств. Каждый из них имел свои приёмы и методы отбора лексики для реализации идейно-художественного замысла. Лесков оттачивал язык легенды, считая, что другой язык (вроде «Кавказ/ского/ пленника» Толстого) был бы неуместен» [2 (11: 342)]. Если Толстой переносит основной смысловой акцент на веру как необходимое условие спасения души (что является главным жанровым признаком житийного рассказа), то Лесков доказывает преимущество деятельной любви к людям над нравственным совершенствованием, аскетизмом, пассивностью, свойственным героям «народных рассказов» Толстого («Два брата и золото», «Крестник», «Упустишь огонь, не потушишь», «Два старика»). Ещё более Лесков отступил от первоисточника в легенде «Невинный Пруденций» (1891), которая является ярким примером композиционной перестановки, совершенной писателем, для изменения мотивировки поведения героев. Это произведение, оригинальное как по форме (легенда носит авантюрно-новеллистический характер), так и по содержанию (писатель сделал финал, противоположный прологовскому, изменив тем самым суть легенды). Героиня лесковской легенды в отличие от вдовы из «Пролога» не становится монахиней, она идёт служить людям: «Я буду при тех, кому могу сделать услугу или пользу» [2 (9: 87)]. Обратившись к материалам «Пролога», Лесков намеревался показать людей, для которых добро не отвлеченная категория, а норма поведения (божественные чудеса, встречающиеся в «Прологе», его, так же как и Толстого, не интересовали). По-разному подходили писатели и к эпиграфам, подобранным к легендам. Толстой предпочитает пользоваться выписками из библейского текста. Так, рассказу «Чем люди живы?» предпослан эпиграф, взятый из «Евангелия»: «Кто говорит: я люблю Бога, а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, которого не видит?» [2 (25: с.7)]. Всё дальнейшее повествование подчинено этой мысли, с помощью которой Толстой поучает своего читателя. Лесков также иногда пользуется библейскими эпиграфами, но не ставит целью с их помощью морализировать: он либо сообщает, о чём будет идти речь, либо делает вывод, вытекающий из дальнейшего повествования. Таков, например, афористический эпиграф к «Прекрасной Азе»: «Любовь покрывает множество грехов.1 Петра IV, 8 ». Но чаще эпиграфы берутся из других источников: «Скомороху Памфалону» предшествуют рассуждения Лао-тзы о силе и слабости, повести «Гора» - отрывок из «Египетских ночей». С течением времени Лескова перестают волновать проблемы раннего христианства и начинает интересовать злободневность. «…Меня оторвало от Прологовых тем нечто текущее и живое» [2 (11: 462)], - признаётся он. Жанр легенды предполагал наличие иносказания, необычного колорита и, главное, глубокого философского подтекста. При этом лесковские легенды отличались многословием, красочным языком, развёрнутыми характеристиками, яркими пейзажными и бытовыми зарисовками, тогда как для народных рассказов Толстого характерны краткость, сухость, схематизм и иллюстративность. Впрочем, разная трансформация житийных рассказов в художественном мире Лескова и Толстого, индивидуальность творческой манеры писателей не снимает вопрос о близости произведений, в которых ставились вопросы нравственной жизни, утверждались общечеловеческие ценности.

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.