МОТИВЫ АРХАИЧЕСКОЙ СКАЗКИ В «ЗОЛОТОМ ГОРШКЕ» Э.Т.А. ГОФМАНА Котариди Ю.Г.

Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова


Номер: 5-1
Год: 2015
Страницы: 269-272
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

архаическая сказка, неоплатонизм, романтизм, Fairy tale, Neoplatonism, romanticism

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

В статье рассматриваются структурные особенности романтической новеллы Э.Т.А. Гофмана «Золотой горшок», напрямую восходящие к моделям архаической сказки и неоплатонизма.

Текст научной статьи

Одна из самых важных функций мифа - это создание прототипа, образца, художественной модели, которую каждая из эпох «пересоздает», пропуская через собственный духовный опыт. Опираясь на «Философию искусства» Ф. Шеллинга, романтики активно обращаются к мифопоэтическому материалу, который не только предстает благодатной почвой для разработки творческих установок, но и помогает им синкретично соединить поэзию и искусство, философию и мифологию. «В основе мифологического сознания романтиков, - отмечает Е.Н. Корнилова, - лежат два важнейших постулата, один из которых имеет явно философское происхождение, другой - теснейшим образом связан с поэтикой фольклора, конкретнее, сказки. Кантеанско-фихтеанское признание существования трансцендентального (в истоках - неоплатоновского) мира, между которым и реальным не существует непроницаемой границы - есть точка отсчета романтического мифотворчества» [2, 21]. Это единство философского и мифопоэтического материала находит отражение, в частности, в знаменитом «Золотом горшке» Э. Т. А. Гофмана, в котором плотиновское отпадение от божества и постепенное угасание Единого коррелируется с сюжетом архаической сказки о потерянных женах. Показательно, что Гофман опирается не на классическую волшебную сказку, а на мифологическую сказку, которая еще близка обряду и сохраняет в себе базисные элементы мифа: «Мифологическая сказка выступает как некая метаструктура по отношению к классической европейской волшебной сказке, в которой складывается жесткая иерархическая структура из двух или чаще трех испытаний героя» [4, 32]. Как и миф, архаическая сказка стремится к круговой структуре, она еще лишена привычной для волшебной сказки социальности, в ней сохраняются следы религиозно-магической функции и первобытного анимизма. Архаические сказки о потерянных мужьях или женах обычно содержат в себе испытания, связанные со свадебными и инициатическими ритуалами, в них еще довольно актуальны табу. По мнению Е. М. Мелетинского, аналог архаической формы сказки - скорее инициация, в отличие от свадебного ритуала, который является ближайшим эквивалентом сказки классической, волшебной. Первая вариация мифологической сказки в «Золотом горшке» - это любовь Фосфора и лилии. Во многом, этот сюжет из истории Атлантиды воспроизводит мотив брака с тотемной женой, который в фольклорной сказке отражает «нормально-экзогамные» браки: «Я хочу быть твоим, о прекрасная лилия; но тогда ты должна как неблагодарное детище бросить отца и мать, забыть своих подруг, ты захочешь быть больше и могущественнее, чем все то, что теперь здесь радуется наравне с тобою» [1, 39]. В соответствии с распространенным мотивом архаической сказки о чудесных женах нарушение табу влечет за собой разлуку влюбленных и смену облика возлюбленной, превращение её в крылатое существо: «как бы пронзенная светом вспыхнула она в ярком пламени, из него вышло новое существо, которое, быстро улетев из долины («schnell dem Tale entfliehend»), понеслось по бесконечному пространству, не заботясь о прежних подругах и о возлюбленном юноше» [1, 39]. Возвращение Фосфором возлюбленной, как это нередко бывает с сюжетами подобного типа, возможно только после сражения с драконом, который у Гофмана выступает в новелле то ли волшебным помощником, то ли хтоническим персонажем, который стремится взять себе в жены или наложницы царевну. В сказках герой обычно выполняет трудные задачи, сражается с другими женихами или опекуном будущей избранницы и только после прохождения испытаний вступает в брак. Победа над драконом и последующее освобождение лилии влечет за собой восстановление «брака», созвучного в гофмановской трактовке победе Космоса над Хаосом: «Лилия была освобождена, юноша Фосфор обнял её, полный пламенного желания небесной любви, и все цветы, птицы, и даже высокие гранитные скалы в торжественном гимне провозгласили её царицей долины». [1, 40] Вторая вариация сюжета о потерянных женах в целом повторяет мотивный ряд предшествующей (любовь Саламандра к зеленой змее, похищение её у матери, нарушение табу, потеря возлюбленной). Однако восстановление брака (а значит - утраченной мировой гармонии) не происходит, оно возможно только в далеком будущем, и после «трудных испытаний» Саламандра в земном обличии: «Ниспади к земным духам, пусть они издеваются над тобой, и дразнят тебя, и держат в плену» [1,75]. Третья вариация сюжета архаической сказки о чудесной жене воплощается непосредственно в истории Ансельма и Серпентины. По сравнению с предшествующими двумя вариациями, мотивный ряд этой версии значительно расширен, хотя наказание за невыполненную «трудную задачу», получение с помощью звериной жены волшебного предмета и, наконец, брак Серпентины и Ансельма как нельзя лучше соответствует структуре архаической сказки. Тем не менее, эта история - все-таки «сказка из новых времён». Архаическое табу не вступать в брак с чудесной женой из другого рода наполняется вполне конкретным гуманистическим содержанием, становится требованием любви и веры в чудеса природы. «Трудные задачи», связанные со сватовством, хотя и происходят, как это бывает обычно в тотемном «царстве» будущего тестя, но во многом воплощают в себе романтические представления о поэте-медиаторе, поэте-жреце, который «зрит незримое и ощущает неощутимое» (Новалис). Серпентина у Гофмана озарена загадочным светом, идущим из запредельного мира, а образ её, притягательный, неуловимый, временами лишается в новелле четкого телесного контура: «Он затрепетал в глубине души, неподвижно вперил взоры вверх, и два чудных темно-голубых глаза смотрели на него с невыразимым влечением, и неведомое доселе чувство высочайшего блаженства и глубочайшей скорби (der höchsten Seligkeit und des tiefsten Schmerzes) как бы силилось разорвать его грудь» [1, 30]. В описании Серпентины Гофман верен плотиновской иерархии красоты, которая была активно усвоена европейской культурой еще в эпоху Средневековья. Однако Серпентина, без сомнения, связана не только с идеальным миром, но и с миром материального, миром вещей, на что указывает, в частности, её хтонический облик и имя (лат. serpens, serpentis - змея). К архетипу змеи как одному из порождающих начал вселенной восходят в новелле также чёрный крылатый дракон, и зелёная змея, и до известной степени стихийный дух Саламандр, его брат дракон, который живёт в кипарисовом лесу около Туниса, и две безымянные золотисто-зелёные змейки. Впрочем, в самом загадочном женском образе «Золотого горшка» реконструируются не только пласты архаического мифа. Исследователи неслучайно сопоставляют Серпентину с Царевной лягушкой и с Королевой ужей. Её переменчивый животный облик легко соотносится со сказками о чудесной жене, которая помогает жениху пройти трудные испытания в царстве тестя: «В это мгновение ему представлялось, что любовь Серпентины могла быть наградой за трудную и опасную работу, которую он должен предпринять, и что эта работа есть не что иное как списывание («das Kopieren») Лингорстовых манускриптов» [1, 58]. Хронотоп «Золотого горшка» вообще содержит в себе многие черты классической волшебной сказки. Как и в фольклорных вариациях, жизнь героя ограничивается в «Золотом горшке» одним возрастным этапом, с сопутствующими ему предбрачными испытаниями, после которых Ансельм обязан вступить в род своей жены. При этом, брак является не только конечной целью всех чаяний героя, но и выступает как форма его неизменного благополучия, застывшая в некой точке вечности: «Ты узришь великолепные чудеса золотого горшка и будешь счастлив навеки» [1, 64] - не без оснований обещает архивариус Линхорст Ансельму. Использование пространственно-временных структур мифа и сказки совмещается в новелле с неоплатонической концепцией времени (Плотин, А. Августин). Не отказываясь окончательно от цикличности, связанной с временным умиранием и последующим воскресением природы. Гофман тяготеет к плотиновской модели постепенного угасания Единого. Именно поэтому вслед за «мировым пожаром» и изгнанием Саламандра из сада Фосфора, цикличность мифа в новелле заметно ослабляется. Человек оторвался от «гармонического круга», возвращение Золотого века вынесено за пределы вечности во время, и оказывается возможным только при выполнении определённых условий. Каждая новая сказка, как бы заключенная внутрь «Золотого горшка» Гофмана, даёт все меньше надежд на возвращение исходной гармонии между миром и человеком. Все дальше удаляясь от первоначального источника Блага, гофмановские Ансельм и Серпентина в конечном итоге переселяются в Атлантиду. Однако Атлантида в «Золотом горшке» - это вовсе не освобожденное от косной материи Единое, которое существует вне времени и пространства: «она движется вместе с временем, она, будучи сверхреальной, обретает приметы времени, обретает историю» [2, 97]. В дуализме пространства Атлантиды и вполне конкретного и зримого мира Дрездена, где и происходят основные события, легко распознать платоновскую оригинальную концепцию мироздания, базирующейся на алгоритмах пралогического мышления. Дуальная организация пространства в «Золотом горшке» коррелируется также с хронотопом сказки, в которой обычно мифологическая трехчленная вертикаль сжимается до одного чудесного мира или двух миров - потустороннего и посюстороннего. Структурная модель волшебной сказки активно совмещается в новелле и с философскими мифологемами неоплатонизма. По Плотину, существование души вселенной предполагает существование души индивидуальной, равно, как и наоборот. Именно поэтому переход Ансельма в блаженное царство Атлантиды у Гофмана означает не только его личное спасение из плена небытия, но и освобождение из рабства материи всего мироздания. Впрочем, романтическая ирония - это тот универсальный инструмент, который не позволяет поставить знак абсолютного тождества между неоплатонической концепцией и её романтическими вариациями. Возвращение в лоно Единого, конечно, возможно. Но только в далеком будущем, и не прежде, чем найдутся три юноши, подобных Ансельму, которые сочетаются браком с тремя дочерьми Линхорста. Только тогда суждено будет Саламандру сбросить его «тяжкое бремя». И, тем не менее, даже в свете концепции романтической иронии «Золотой горшок» не лишается цельности мифа. Гофмановский космос, как и космос Платона, рождается из брака материального и идеального. Эта «диалектика мифа» эксплицируется в новелле через образ золотого горшка, объединяющего в себе телесную и бестелесную природу, идеальное и вещное, огненную лилию как символ высшего бытия и царство материи, «первобытную земную силу», из которой она и произрастает.

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.