ПРАКТИКА НАСЛЕДОВАНИЯ ДЛЯ ЖЕНЩИН В ДОРЕВОЛЮЦИОННОЙ РОССИИ Вахромеева О.Б.

Санкт-Петербургский государственный университет


Номер: 1-1
Год: 2016
Страницы: 71-79
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

наследство, право, имущество родовое и благоприобретенное, закон, завещание, дворянки, мещанки, крестьянки, legacy, the right, generic and acquired property, law, bequest, noblewomеn, philistines, peasants

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

В статье речь идёт о наследственном праве для женщин в Российской империи, которые было крайне архаичным и неравноценным по отношению к различным категориям подданных (дворянкам, мещанкам, крестьянкам).

Текст научной статьи

В дореволюционной России наследники обоего пола приобретали право наследования в момент открытия наследства по завещанию или закону. Право наследования присваивалось помимо воли наследника, независимо от выраженного им намерения, в силу только юридического события (смерти, лишения всех прав состояния, пострижения в монашество, безвестного отсутствия наследодателя). Право наследования не было тождественно самому наследованию, т.к. лицо, имевшее право с момента открытия наследства, не считалось субъектом тех отношений, в которых состоял наследодатель (право собственности, право требования, залоговое право). Само наследство являлось субъектом прав, которые осуществлялись опекунами, выполнявшими обязанности по сохранению неприкосновенности имущества ожидаемых наследников. Принятие наследства, когда бы оно ни произошло, вскоре после открытия наследства или спустя значительное время, относилось к моменту открытия наследства. Возникавшее преемство позволяло установить «единство» личности между наследодателем и наследником. Никто кроме наследников не мог воспользоваться ценностью, предоставленной оставшимся имуществом до принятия [1, 692-693]. Главное внимание наследодателя по закону было обращено на отношение имущества к тому роду, из которого оно вышло (на этом основании отличались имущества родовые и благоприобретенные) с целью сохранности общности владения в одном роде. При этом из виду упускалась естественная взаимная привязанность членов семьи. И в том случае, когда человек умирал без завещания, закон предусматривал уже готовый вариант документа, поэтому законное право наследования находилось в зависимости от простой случайности, так что «наследство - это лотерея, и притом такой вид её, где выигрыш неизбежно связан со смертью близкого» [2, 158]. Наследство получал не тот, кто личным трудом и заботами о покойном при жизни его успел привлечь к себе его симпатии, а «явится какой-нибудь дальний родственник, которого покойный, быть может, и не знал, и, к явному отрицанию всех очевидных привязанностей покойного, получит после него все наследство» [3, 201]. Законодательные акты о наследовании развивались органически лишь в связи с порядком, в котором родственники призывались к наследству, и относительно ограничений наследственного права для некоторых лиц и по отдельным имуществам. Завещание писалось в домашних условиях или в нотариальной конторе. Домашнее завещание составлялось на простой бумаге, формат которой не уточнялся, при этом она должна была быть перегнута пополам (чтобы не возникли подозрения в отрывании второй половины), подписывалось завещателем и двумя свидетелями. Нотариальное завещание писалось на гербовой бумаге и засвидетельствовалось нотариусом при трёх свидетелях. Завещания утверждались к исполнению окружным судом не позднее чем в годовой срок со дня смерти завещателя. Если завещание умершим лицом не было составлено или после него оставалось родовое имение, то к наследству призывались наследники по закону, при этом ближайшие родные предпочитались дальним [4, 39-40]. К нисходящим и боковым линиям закон относился не равноценно, в первом случае применяя принципы поместного права, во втором - вотчинного. Юридические нормы о «вотчине и животе» (или движимости) и поместьях (или недвижимости) росли «поуказно», отличались случайностью появления и скудостью определений. При этом от законодательства, касавшегося привилегированного меньшинства, нельзя было и требовать, чтобы оно «удовлетворяло хозяйственному развитию общества» [5, 243] и общественному чувству справедливости. Крестьяне исключались из Свода законов Российской империи, отстранялись от ведения дел о наследстве в общих судебных местах и пользовались правом обычного наследственного порядка. Они руководствовались обычаями, представленными на усмотрение сельского суда и самоуправления. У крестьян сохранялось коренное воззрение на единовластное пожизненное владение вдовой-матерью всего семейного имущества; при этом на обеспечение вдовы и ее детей оказывали влияние различия экономических условий хозяйственного строя «большой» и «малой» крестьянской семьи. Порядок и право наследования жены после мужа находился в зависимости от того, был ли её муж отделен от отцовской семьи и имели ли они совместных детей [6, 430-431]. По обычному праву наследственными правами обладали те члены семьи, которые вносили значительный вклад в хозяйство, включая приемышей, сожителей и других членов, совершенно посторонних людей в смысле кровного родства; и, напротив, от наследства иногда отстранялись родные сыновья, не работавшие в хозяйстве отца. Даже фактическое сожительство, продолжавшееся определенное число лет, нередко давало женщинам право на имущество их сожителей и на часть наследства, в числе других родственников. На значение личного труда в крестьянской жизни указывала практика волостных судов [7, 74]. Сравнивая гражданские наследственные законы и крестьянский обычай наследования можно сделать вывод о том, что в первом случае был очевиден приоритет кровного родства между наследодателем и наследником над личными отношениям между ними; во втором случае в крестьянском быту имело громадное значение кровное родство, но в наследственном праве преимущество получало экономическое трудовое начало. Отмечалось доминирование крестьянского обычая над светским законом и влияние двойственности вопроса о наследовании на положение женщин в обществе [8, 123-134]. В Российской империи гражданская правоспособность женщин зависела от её положения в семье, поэтому наблюдалась прямая связь наследственного права с семейным. В 1906 г. профессор М.Я. Пергамент во вступительной лекции «Пределы наследования в гражданском праве» в Санкт-Петербургском университете назвал вопрос о наследовании «настоящим показателем», «термометром цивилизации», «степенью культуры эпохи» и указал на тесную связь между правом наследования, с одной стороны, и строем рода, семьи и государства, с другой. Взаимная связь заключалась в том, что семья определяла систему наследования, а тот или иной порядок наследования оказывал влияние на саму семью и государство [9, 2 об.]. Мужчина-наследник как глава семьи находился в преимущественном положении относительно женщины. На рубеже XIX-XX в. в пользу изменения законного наследования для женщин говорило то обстоятельство, что «вместе с потерей прежнего семейного единства» утратились и семейные обязанности, без которых невозможно было существование прав, в том числе наследственных. Государство и община вытеснили и заменили семью. Семейная организация перестала играть роль первостепенного фактора общественной жизни. Она уступила место общественным организациям и элементам, которые, однако, не получили правомочий в деле наследования по закону [10, 15-16]. Порядок наследования для лиц женского пола устанавливался в рамках нисходящих и боковых линий, в виде прав наследования после супруга. Вопрос о порядке наследования в восходящей линии оставался фрагментарно освещенным в законодательстве (наследство усыновленного, бездетно умершего, рассматривал раздел законов «о детях усыновленных»; в 1906 г. был пересмотрен закон, по которому мать внебрачного ребенка наследовала после него) [11, 1565, 13213]. В нисходящей линии (при совместном наследовании сына и дочери), ближайшее право наследования имущества родителей принадлежало сыновьям и их потомству, дочерям выделялась из наследственного имущества указная часть в размере 1/14 из недвижимого и 1/8 из движимого имущества. Если из-за количества дочерей в семье, на долю сына приходилась меньшая часть наследства, то тогда наследство делилось в равных частях между сыновьями и дочерьми. При наследовании в дальнейших степенях родства по нисходящей линии, по праву представления, перед наследниками по мужскому колену сохранялось то же преимущество: дети умершей дочери, наследовавшие совместно с сыновьями наследодателя, получали лишь указную часть (ту, что получила бы их мать); дети умершего сына, наследовавшие совместно с дочерями наследодателя, отдавали последним только указную часть, удерживая все остальное наследственное имущество. Описанное преимущество наследника перед наследницей распространялось и на внуков. Начало неравенства сына и дочери при наследовании происходило из древнерусского права и заключалось в принципе «удержания в роде недвижимого имущества». Начиная со Средних веков, дочь служилого человека имела право только на содержание в девичестве и на приданое, если выходила замуж. В Новое время законодатель заменил право на содержание и приданое указной частью, сохранив за ней значение «выдела». По общему правилу «сестра при брате не вотчинница»; т.е. дочери не являлись наследницами, т.к. выходили замуж и лишались части в домашнем хозяйстве [12, 66]. Хозяевами открывавшегося наследства были сыновья, вступавшие в полное распоряжение наследственным имуществом; мнение и волеизъявление дочерей не учитывались. Дочери, получавшие указные доли посредством выдела из наследственного имущества, не имели прав на имущество и зависели от распоряжений наследников-сыновей, которые отчуждали, закладывали имущество или доводили его до публичной продажи. У крестьян женщина не входила в число производительных членов семьи, но являлась самостоятельной имущественной единицей, поэтому при разделе общего семейного имущества она теряла право на равную долю, сохранив за собой собственное имущество. Однако в конце XIX в. волостные суды под давлением крестьянских властей и учреждений определяли им, например, долю из наследства (часть от 1/14, 1/8, 1/4 или 1/5 долей, рассчитанных на всех детей), преимущественно из движимого имущества; тем самым нарушалось экономическое начало крестьянской семьи. В большинстве регионов из наследства, которое доставалось детям после смерти отца, дочери при наличии сыновей так и не получали свою долю. Братья, воспользовавшиеся наследством, оставляли сестрам содержание из-за обязанности заботиться о них, одевали, снабжали их приданым по своему состоянию. Брат, забиравший к себе в дом сестру, получал большую часть из наследства отца. Если в семье отсутствовали сыновья, то все имущество отца наследовали дочери; некоторым из них доставалось и недвижимое имущество, например, когда дочери брались «тянуть подати». Такая практика наследования противоречила родовому началу, в котором в боковых линиях «сестра при брате не наследница». Особое имущественное положение женщины ставило ее в равное положение с мужчинами в наследовании имущества. Согласно русским обычаям исключительно женскими вещами считались одежда, холсты и др. Кроме того, в отдельных местностях сыновья вовсе не наследовали имущество матери, которое в равных частях делилось между дочерями. В боковых линиях в случае одинаково близкой линии родства с наследодателем женщины вовсе не наследовали имущество. Так, сестра наследодателя при брате или его потомстве не призывалась к наследству. Точно так же в каждой боковой линии лица женского пола совершенно устранялись лицами мужского пола, одинаково с ними близкими к наследодателю. Если после наследодателя оставались дети его брата (племянники и племянница наследодателя), то племянник устранял от наследства свою прямую сестру (племянницу наследодателя), хотя по праву представления следовало бы ожидать, что племянница должна была получить указную часть дочери. То же начало относилось и к дальнейшим степеням родства в боковых линиях: дяди и их потомство устраняли теток и их потомство, двоюродные братья - двоюродных сестёр и др. При дальнейшем разветвлении родственных связей различались линии родства со стороны отца и линии со стороны матери наследодателя, в отношении которых существовал особый порядок перехода наследства для родового имущества и благоприобретенного имущества. Родовое имущество наследодателя, доставшееся ему из рода отца, шло в отцовские боковые линии, родовое имущество, доставшееся из рода матери - в боковые линии со стороны матери. Благоприобретенное имущество безпотомственного наследодателя всегда направлялось в род отца, а если родственников со стороны отца не было, то становилось выморочным и поступало в государственную казну. Особые правила относительно права наследования единокровных и единоутробных братьев и сестер наследодателя различно определяли их положение, в зависимости от того, к какому имуществу относилось наследство - родовому или благоприобретенному. В обычном праве порядок наследования в боковых линиях имел особенности, свойственные строю семейственных отношений крестьян [13, 333]. На рубеже XIX-XX в. супруги по русскому законодательству наследовали друг после друга на одинаковых основаниях, однако, семейный принцип вытеснил родовой не сразу. Начиная с XVI-XVII в. вдовам по просьбе служилых людей давали часть поместья «на прожиток». Происхождение указной части вдовца основывалось на вотчинной системе. Вдова напоминала отщепенца, без родной семьи, без мужа она становилась человеком, который «от одного берега отстал, а к другому не пристал»; поэтому вдовы в наследственном праве нуждались в наибольшей заботе законодателя [14, 1-3]. В XIX в. вдова и вдовец получили равные права на получение указной части из имущества умершего супруга - 1/7 часть из недвижимого и 1/4 из движимого имущества. При этом преимущество в наследовании оставалось у родственников мужа, а бездетная вдова, прожившая с ним долгие годы, или многодетная вдова-мать могли рассчитывать только на законную указную часть. Законодатель рассматривал права супругов, не выделяя особенных прав вдов на наследство. Право вдовы на указную часть имело историческое основание и определялось экономическими причинами. Оно возникло из лежавшей на муже обязанности содержать жену, принимавшейся им на себя при создании семьи. Причины экономического характера заключались в поддержании жены, остававшейся часто после смерти мужа без средств к существованию. Пожизненное право владения вдовой имением умершего мужа прекращалось с её смертью, вступлением в новый брак, поступлением в монастырь. Указная доля играла роль пособия неимущему супругу, главным образом женщине, чьё пространство в социально-экономической сфере было ограничено. В жизни ощущалась потребность обеспечения указной долей вдов, а не вдовцов, т.к. со смертью жены материальное положение мужа не ухудшалось; хотя муж получал указную часть наравне с женой. Выяснение природы указной части приводит к тому выводу, что на неё нельзя было смотреть как на право наследования. Во-первых, указная часть, полученная супругом, признавалась благоприобретенным имуществом, даже если она была выделена из родового имущества; это показывало, что право на указную часть не могло считаться правом наследования, т. к. родовое имущество, переходя к прямым наследникам, сохраняло свое прежнее свойство родового имущества. Во-вторых, право на указную часть считалось правом пожизненным, не переходящим по наследству, так что просьба о выделе могла быть подана только самим супругом. В-третьих, право наследования подчинялось общим правилам о земской давности, а потому могло быть осуществлено только в продолжение определенного в законе времени, право же на указную часть при жизни овдовевшего супруга никакой давностью не прекращалось. В-четвертых, указная часть выделялась не только из наличного имущества умершего супруга, но и из будущего, которое досталось бы умершему, если бы он в момент открытия этого наследства находился в живых, это так называемая указная часть из имущества тестя или свекра. Когда за умершим собственного недвижимого имения не было, а осталось одно только движимое, то вдовый супруг при жизни тестя или свекра получал указную часть из той доли недвижимого имения последних, которая следовала бы умершему супругу, причем указная часть в этом случае выделялась и при жизни тестя или свекра, в чем заключалось полное отступление от начал наследования, по которым наследство открывается только со смертью наследодателя [15, 469-470]. Таким образом, не обманываясь внешней формой закона об указной части, можно утверждать, что улучшение материального положения вдов зависело не от «равноправных» законов о наследстве супругов, а от свободы завещательных распоряжений. Указные части супруги характеризовались определенными особенностями. Право вдовы на указную часть не терялось за давностью лет и после вступления в новый брак. Оно уничтожалось только в том случае, если вдова при жизни не просила о выделе своей части, тогда оно как личное право, не переходило к ее наследникам и кредиторам. Имущество, полученное на указную часть одним из супругов после смерти другого, считалось благоприобретенным имуществом, даже если оно было выделено из родового имущества умершего супруга. Муж по завещанию предоставлял вдове пожизненное владение его родовым имением, в противоположность общему правилу, по которому родовые имения не подлежали завещанию. Перед вдовой стоял выбор принятия пожизненного владения или отречения от него с требованием указной части себе в собственность из всего наследственного имущества мужа. Указные части супругов служили источником разногласий в суде, из-за чего существовало большое разнообразие в решениях, основанных на том, к какой стороне склонялся суд. Указную часть точнее было бы считать не правом наследования, а законным обязательством, лежавшим на наследстве умершего супруга. В таком случае возможно было согласовать положение, что овдовевший супруг, получивший указную часть, был обязан отвечать и за долги умершего в размере полученной им части. На практике указная часть вдовы из «прожитка» превращалась в обыкновенное наследство (в противоположность выморочному имуществу), а получавший ее признавался прямым наследником, отвечавшим за долги умершего не только в размере полученной части, но и собственным капиталом и имуществом [16, 2]. Пенсии и пособия, выдаваемые вдове и семейству умершего чиновника, не принадлежали к наследственному имуществу и, согласно статье 1258 гражданских законов, получение их не влекло за собой ответственности за долги умершего, за исключением удовлетворения казенного взыскания, открывшегося после умершего чиновника. На практике Сенат лишь несколько раз разрешал вдове чиновника не отвечать за его долги из назначенного на ее имя пособия на службе мужа [17, 5]. Граница платы за долги должника была проведена Сенатом и отразилась на понятийном аппарате: из пенсии и заслуженного, но не полученного, жалованья мужа вдова платила по его долгам; и пособия - не платила. Судебная практика пестрила решениями, которые направляли имущество умершего супруга при оставшейся вдове в казну, руководствуясь негласным правилом: «казенная копейка в воде не тонет, в огне не горит» [18, 5]. Судьи использовали идею «прожитка», т. е. жена не признавалась наследницей после мужа. По закону имущество признавалось выморочным, когда после умершего хозяина (а также после лишения его всех прав состояния, пострижения в монашество и в случае безвестного отсутствия) вовсе не оставалось наследников, а если оставались, то в течение 10 лет со времени печати в ведомостях последнего объявления о вызове для получения наследства никто не являлся; а если публикации не было, то со времени открытия наследства, или же явившийся в срок не мог доказать своего права. Наследство превращалось в выморочное и передавалось государству при отсутствии кровных родственников, имевших право наследования. Законодатель называл наследованием то, что относилось к имуществу граждан. По мнению Д.И. Мейера, подобное наследование имело место по причине отсутствия наследников. Г.Ф. Шершеневич, напротив, указывал на то, что государство не отвечало по обязательствам наследодателя, как это делал обычный наследник, т. к. по прошествии оговоренного в законе 10-летнего срока о явке наследников для получения наследства погашались все долги наследодателя. Прежде чем перейти в казну, выморочное наследство делалось достоянием одного их юридических лиц, дворянского общества или города. Выморочное недвижимое имущество, оставшееся после потомственных дворян, как записанных, так и не записанных в дворянские родословные книги, обращалось в пользу дворянства той губернии, в пределах которой имущество находилось. Движимое имущество переходило к тому дворянству, в родословную книгу которого были записаны наследодатель, его отец и дед. Недвижимость в пределах города и земельная часть, за исключением принадлежавшей дворянам, переходили в пользу города. Выморочное наследство сельских обывателей поступало в собственность того сельского общества, к которому был приписан наследодатель. Выморочные имущества, оставшиеся после чиновников и преподавателей Министерства народного просвещения и ведомства императрицы Марии, обращались в пользу тех учебных заведений, при которых служили умершие. Такое же право предоставлялось в пользу Академии художеств. Выморочное движимое имущество, оставшееся после смерти духовных лиц, направлялось в духовное ведомство. Закон устранял ситуации двухстороннего притязания на выморочное имущество лица, например, со стороны университета и города, духовного ведомства и дворянского общества, когда оно принадлежало к известному сословию и состояло членом определенного учреждения. Законодатель не называл преимущественных оснований одних перед другими [3, С.205-206]. У крестьян преемственность одного супруга в имуществе после другого составляла коренное воззрение, однако, доли наследства определял обычай. Различные экономические условия хозяйственного строя большой и малой крестьянской семьи отражались после прекращения брака на имущественном обеспечении вдовы. Вопрос о наследовании лиц женского пола послужил прецедентом пересмотра недостатков гражданских законов о положении женщин. Еще в 1864 г. по ходатайству местного дворянства Смоленской губернии инициировалось создание правил, по которым «женщины имели равное с мужчинами право на наследство в одинаковых степенях родства» [19, 10]. Тогда же правовед А.Д. Любавский в своей работе обратил внимание на вопиющее неравенство в наследовании женщин в нисходящей и боковой линиях. Он писал, что русский закон о наследовании сестёр при братьях резко отличался от постановлений всех законодательств цивилизованного мира; он был основан на восточно-патриархальных и родовых началах, т.е. отживших и устанавливавших неравенство имущественных прав мужчин и женщин; наконец, закон был обязан своим происхождением только случаю, поэтому был противен требованиям человеческой природы и справедливости [20, 400]. В 1865 г. министр юстиции Д.Н. Замятнин пояснял: «существующее ныне неравенство наследственных прав мужчин и женщин несогласно ни с требованиями справедливости, ни с основной мыслью своего порядка законного наследования, ни с дарованной женщине полноправностью», и поэтому чиновники посчитали необходимым взамен существовавших законов установить правило «О равномерном участии в наследстве дочерей и сыновей, сестёр и братьев» [21, 649-650]. Тем не менее, несмотря на единодушие общественности, цивилистики и отдельных высокопоставленных чиновников в отрицательной оценке действовавших законов о наследовании женщин, закон об уравнении женщин в правах наследования с мужчинами не был принят. Исследовательница А.М. Евреинова в очерке «Об уравнении прав женщины при наследовании» отмечала, что «долголетний приговор» российского законодательства о наследовании, тяготевший над лицами женского пола, заставлял искать «причину такой тяжкой кары» и «стараться найти смягчающие обстоятельства для безвинно-виновных» женщин. Автор предупреждал, что в наследственном праве, как и в семейном, «преобладал национальный характер», поэтому в России не следовало «дословно» применять западноевропейскую традицию, создававшую лишь видимость равенства полов относительно прав наследования [22, 371]. А.М. Евреинова выдвинула тезис по уравнению женщин и мужчин при наследовании, о чем выступила с докладом 1 мая 1882 г. в С.-Петербургском юридическом обществе. Она констатировала, что, во-первых, «полное равенство обоих полов по отношению к правам наследования, признанное почти во всех главных законодательствах Европы, отвечает и насущным потребностям и взглядам нашего русского общества». Во-вторых, «признание начала равенства полов в наследовании имущества есть только один из видов преобладания абстрактного принципа равенства и свободы личности, независимо от пола, над узкими эгоистичными интересами рода, который так долго отстаивал в истории человечества состояние зависимости и угнетения женщины». В-третьих, «начало законной равной доли при определении долей наследства было бы последовательным развитием идеи равноправности полов, осуществляемой нашими законами в отношениях между супругами. Такое уравнение, кроме того, привело бы к единству начал в наших законах о порядке наследования и вполне отвечало бы степени де- и правоспособности, признаваемой нашим законодательством за лицами женского пола». В-четвертых, «лишение женщин прав на наследство в боковых линиях и выделение им как бы доли бедности при наследовании в нисходящей линии равняется, в первом случае - тяжкой уголовной каре, лишению имущественных прав ничем неповинного, во втором же случае является последствием той аномалии, что в основание наших законов о наследстве положено не семейное начало, а отношение имущества к отвлеченному понятию рода». Слушавший её А.Ф. Кони отметил на полях своих записок: «большие претензии, очень мало смысла, квасной патриотизм» [23, 14-14 об.]. Но уже в 1903-1905 гг. принял активное участие в подготовке проекта изменений и дополнений действовавших узаконений Русского женского взаимно-благотворительного общества, основанного в том числе на радикальных положениях А.М. Евреиновой. М.Я. Пергамент задавался вопросом - кому был нужен такой порядок вещей, при котором на наследство укоренялся взгляд как на незаслуженное, подобное лотерее, приобретение? После «отвечал» на него. «Чтобы заводились агентуры по разысканию наследников и отысканию наследства? Чтобы происходили чудовищные, длящиеся десятилетиями процессы, когда поверенные с энергией, достойной лучшей задачи, выбиваются из сил в своем стремлении отстоять преимущественные права своих верителей, родственников фантастических степеней? <…> Чтобы нравственно неприглядная и нездоровая обстановка порождала соблазн, содействовала деморализации? Чтобы все более расходились между собой положительное право и оправдание правосудия, с одной стороны, правовое чувство, правосознание народа», с другой?» [10, С.18] В 1909 г. Государственная дума рассмотрела законодательное предложение 32 депутатов, предполагавшее уравнение в правах наследования по закону во всех линиях и степенях родства лиц женского пола с лицами мужского пола. Министр юстиции И.Г. Щегловитов нашёл проект слишком узким, дополнив его следующими пунктами: «1) уравнять наследственные права родственников по мужскому и женскому колену; 2) расширить наследственные права пережившего супруга; 3) допустить к законному наследованию на общих основаниях и линии восходящие». Подобная инициатива встретила неодобрения политического свойства, т.к. уравнение женщин с мужчинами в наследственном и семейном праве привело бы к тому, что женщина предстала перед законом в виде полноправного лица. Однако признание в ней человека, равного по достоинству с мужчиной привело бы к предоставлению женщине политических прав, а подобное мнение не выдерживало критики со стороны многомиллионной армии противников эмансипации [3, С.208]. В России на рубеже XIX-XX в. преимущества наследования были отданы мужчине, несмотря на то что женщины в большинстве случаев имели ограниченные возможности материального обеспечения и не всегда могли личным трудом добывать пропитание. Закон отстранялся от личных чувств отца к дочери, брата к сестре и др., хотя все дети для родителей были одинаково дороги и близки; так, менее нуждавшийся сын по закону получал после отца 13/14 наследства, а дочь только 1/14 часть. В боковых линиях при родных братьях сестры и их потомки обоего пола вовсе устранялись от наследства. Расширение законного наследования для женщин предусматривал новый закон о наследстве от 3 июня 1912 г., который уравнял женщин с мужчинами лишь в правах при наследовании движимого благоприобретенного и родового «городского имущества», сохранив долю сестры при брате в 1/7 при наследовании земельного имущества; также закон подтвердил права супругов на получение в собственность указной доли [24, 914.]. Нововведение вызывало ряд возражений. Во-первых, гражданский закон, имевший отчасти реформаторское значение, отразил поворот в правосознании части населения страны, ставил вопрос о действии этого закона во времени. Во-вторых, женщины, уравненные в правах наследования по отношению к движимому городскому родовому имуществу, были неравноправными при законном наследовании, т.к. в силе оставались другие нормы, регулировавшие институт родовых имуществ. Это вызывало коллизии между новыми и старыми законами, неотъемлемыми нормами, имевшими прямое или косвенное отношение к наследованию по закону. На практике родители еще при жизни перезакрепляли имущество за детьми - дочерьми при братьях, чтобы избежать раздела наследства по закону, не отвечавшего естественной и равной любви и заботе родителей обо всех своих детях без различия пола. Так, в 1907 г. было принято постановление С.- Петербургского окружного суда о введении в правах наследования имуществом М.Н. Бюнтинг, крупной помещицы, начальницы столичного Екатерининского института, ее дочери в замужестве М.Г. Буксгевден и сыновей Н.Г. и А.Г. Бюнтинг. Многие наследницы не уходили в чужой род, посвящали себя не семейной жизни, а трудовой деятельности, поэтому в обществе постепенно исчезала потребность преимущественного права мужчины на наследство. Об этом свидетельствовали совместные обращения в суд братьев и сестер об утверждении их в равных правах наследства на имущество, оставшееся после наследодателя в боковой линии [3, 208-209]. В отечественном наследственном праве отсутствовала система регулирования того или другого порядка наследования, т.е. не была строго определена воля наследодателя в интересах семьи и общества. Это приводило к тому, что, например, правила о переходе наследства по духовному завещанию помещались в разделе, трактовавшим «о дарственном или безвозмездном приобретении прав на имущества», рядом с правилами о пожаловании, дарении, выделе и приданом, следовательно, отдельно от правил, регулировавших законный порядок наследования [15, 478-479]. Названное обстоятельство приводило к тому, что женщины, чаще всего обойденные по закону в праве наследования, получали «компенсацию» от наследодателя путем составления духовного завещания. В жизни наследование женщин по духовным завещаниям было распространено в большей степени, чем по закону. Вместе с тем они не имели силы по отношению к родовому имуществу, что снижало процент наследства по духовному завещанию. Гражданский закон оставлял без внимания вопрос о назначении последующего наследника (субституции), когда, кроме назначения непосредственного наследника, должен был предусмотрен переход имущества после его смерти. В духовных завещаниях крестьян этот принцип осуществлялся: наследство оставлялось сыну и «далее прямолинейным наследникам в мужском колене, если же Богу было угодно лишить их сих наследников и оставались все дети в женской линии, то все внуки наследника, делили имение на равные части» [15, С.480-481]. Закон о наследстве от 3 июня 1912 г. не распространялся на правовые отношения крестьян. Однако, по наблюдению А.А. Леонтьева, наметилась устойчивая тенденция воздействия гражданских законов на обычное право в вопросах наследования. Например, на решение волостных судов о наследовании вдовой указной части отчетливо влияли статьи гражданских законов, регламентировавшие указные доли - 1/7 в недвижимости и 1/4 в движимости [13, С.335]. Законодатель в наследственном праве не соблюдал принципа равенства между общими законами и местными обычаями. Это объяснялось тем, что в регионах столетиями продолжали существовать правовые отношения, которые соответствовали местным условиям народной жизни, т.е. нравам, преданиям и экономическому быту народов. Законодатель в силу разных причин не уделял должного внимания местным законам. В ряде случаев местные законы, не получив закрепления в общих законах, затрудняли практику их применения. Так, улиточные записи в Малороссии - «уливать» (уступать, передавать), способствовавшие переходу прав собственности, упоминались в примечании к статье 709 гражданских законов в виде исключения; основная статья закона говорила об уступке другому лицу реализованных прав, а улиточная запись давала права наследникам, не вступавших в права наследования в силу бедности, отдаленности места и т. д., передавать право на наследство по своему усмотрению. Каждый наследодатель решал сам для себя «неразрешимый» вопрос - какую связь, личную (в браке) или родственную (в роде), выбрать в наследственном праве. В рассматриваемый период оба порядка наследования не способствовали поддержанию института семьи и укреплению домашнего быта. По мнению К.Д. Кавелина, следовало идти по пути, во-первых, ограничения личного произвола завещателей во имя тех обязанностей, которые на них лежали по отношению к родным, во-вторых, ограничения наследования по закону в пользу близких, если они не были связаны с умершим родством или свойством. Хотя данная позиция представляла большой простор произволу и злоупотреблениям в вопросах наследования, автор замечал, что последние происходили больше от того, что наследники и наследодатели пытались обойти «мертвую формулу закона», неспособную к правильному развитию дел [12, 81-82]. Дела о наследовании рассматривались волостными, гражданскими и уголовными судами империи, а также духовными, когда затрагивалась область семейных отношений. Возникавшие ситуации в судебных заседаниях вызывали большую путаницу в толковании законов. Актуальным становился вопрос о создании такой системы судопроизводства наследственного права, в которой было бы пересмотрено учение о правах и обязанностях, вытекавших из наследства, принятия и отречения от него, взаимных отношениях преемников и кредиторов умершего [25, 497-498]. Наследственные права русской женщины были далеко не так обширны, как того требовали обстоятельства жизни. Существовавшая на рубеже XIX-XX в. аномальная ситуация с практикой наследования объяснялась рядом принципов, которые были положены в основу отечественного законодательства о наследстве на разных его этапах, а не внутренним смыслом постановлений. И.Г. Оршанский во второй половине 1870-х гг. замечал, что в наследственных правах женщин «куда ни кинь - все клин». Он писал: «О пересмотре этих законов еще никто и не помышляет, поэтому незачем и вдаваться в подробности о том, каковы должны быть и результаты этого пересмотра. Прежде всего, необходимо, чтобы распространилось и укоренилось убеждение в несостоятельности существующего порядка и в необходимости бросить путь бесконечных колебаний и частных отступлений и заменить все относящиеся сюда законы другими» [14, 27]. В начале XX в. ситуация с наследованием женщин изменилась мало. Наследственные права женщин были включены в систему Свода законов, который держался силой инерции, равнодушием к общественным интересам и апатией к общественному мнению; при этом параллельно продолжали существовать нормы обычного права.

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.