О ПАФОСЕ И КОНТЕКСТЕ ДВУХ СТИХОТВОРЕНИЙ ЛЕРМОНТОВА 1837 ГОДА Валуев А.М.

Национальный исследовательский университет «МИСиС»


Номер: 5-5
Год: 2016
Страницы: 15-19
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

Текст научной статьи

В январе-феврале 1837 года были написаны два стихотворения, с которых началась слава поэта, до той поры совершенно безвестного. Во всем они представляются несхожими: по теме, художественным средствам, официальному статусу при жизни поэта и способу доведения до современников и потомков. Тем не менее, именно появление их в паре стало для автора необычайно удачным актом самоутверждения в литературе. Очевидное объединяющее эти произведения обстоятельство - то, что оба посвящены захватившим внимание современников событиям, - гибели Пушкина и празднованию юбилея войны 1812 г. Больше при жизни Лермонтова таких событий не оказалось. А при внимательном всматривании в текст и контекст каждого можно увидеть объединяющие их внутренние черты. Следуя мысли Ю.М. Лотмана «культура в целом может рассматриваться как текст» [1, с. 121], будем рассматривать как единый текст, текст культуры собственно текст произведения и его контекст, включая исторические обстоятельства и публичное поведение самого поэта. Смерть Пушкина вызвала ряд произведений, написанных поэтами первого ряда, но неизмеримо менее известных. Не в последнюю очередь это связано с тем, что «Смерть поэта» стала известно обществу по свежим следам (хотя и распространялось только в списках) и тем самым оказалось наиболее привязанным к событию, которое и поныне вызывает общественный интерес. Шокирует поспешность написания «Смерти поэта» - основная его часть появилась 28 января 1837 г., когда Пушкин был еще жив, а Лермонтов по болезни сидел дома и довольствовался лишь слухами о роковой дуэли. Но это обстоятельство, которое могло бы повредить репутации Лермонтова, осталось мало известным, не вошло в значимый контекст произведения. «Смерть поэта» является не столько эпитафией, сколько инвективой в сторону истинных или предполагаемых врагов поэта («пронизывание элегической ткани гневными строками инвективы» [2]). Обвинения обрушиваются на тех людей или общественные круги, репутация которых значима и незавидна. Дантес, убивший Пушкина на дуэли, был иностранец и уж явно не российский патриот. А что уж говорить о «жадною толпой стоящих у трона» (кто конкретно имеется в виду, никого не волнует)! Поэтому публика жадно ловит такие обличения. В стихотворениях памяти Пушкина, помимо очевидного виновника трагедии, лишь Баратынский называет истинного недоброжелателя его творчества, неожиданно поменявшего тон своих публикаций после гибели поэта: … но сложится певцу Канон намеднишним Зоилом, Уже кадящим мертвецу, Чтобы живых задеть кадилом. Но кого это волнует! С такими мыслями Лермонтов не смог бы привлечь общественного внимания. В другом же Лермонтов - и только он - сходится с Баратынским: он изображает Пушкина исключительно одиноким и никем не понимаемым. Будто бы все отвернулись от него: Отравлены его последние мгновенья Коварным шепотом насмешливых невежд… Такая картина - в полной мере плод поэтического вымысла. У смертного одра Пушкина постоянно находился верный ему всю жизнь друг и покровитель - Василий Жуковский, другие близкие поэту люди, под окнами собралась сочувствующая толпа. Лермонтов же по существу только себя самого изображает в качестве истинного приверженца умирающего поэта, тем самым умаляя народную любовь к нему, так ярко выраженную Тютчевым в его стихотворении «29-ое января 1837»: Тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет!.. Но Лермонтов идет дальше Баратынского - он не просто изображает Пушкина одиноким, но и объявляет его в какой-то степени виновником собственного одиночества: Зачем он руку дал клеветникам ничтожным, Зачем поверил он словам и ласкам ложным, Он, с юных лет постигнувший людей?.. Эти слова сходятся с мыслями Алексея Хомякова «…. Он отшатнулся от тех, которые любили, понимали и окружали дружбою почти благоговейной, а пристал к людям, которые его принимали из милости». Но последний высказал их в частном письме (А.С. Хомяков - Н.М. Языкову, в феврале 1837 г.) [3], а Лермонтов безжалостно вынес на суд общества. Немилосердно судя погибшего собрата, Лермонтов тем самым неявно превозносит себя, до тех пор «неведомого избранника». С другой стороны, даже в прославлении Пушкина Лермонтов показывает на редкость мало понимания его творчества. Это относится в особенности к строкам И он убит - и взят могилой, Как тот певец, неведомый, но милый, Добыча ревности глухой, Воспетый им с такою чудной силой, Сраженный, как и он, безжалостной рукой. С момента постановки оперы «Евгений Онегин», где упомянутый здесь Ленский выведен весьма трогательно, уподобление Лермонтовым гибели Пушкина судьбе Ленского кажется весьма удачным (новый, благоприятный для Лермонтова культурный контекст). Сам же Пушкин даже о предсмертных стихах своего героя написал: «Так он писал темно и вяло, что романтизмом мы зовем», и вообще относился к Ленскому иронически и порой даже не как к живому человеку, а как к пародии на шаблоны романтической поэзии. Лермонтов же, до тех пор не изъявлявший большой приверженности к пушкинскому литературному направлению и ориентировавшийся скорее на Байрона, тем не менее, торопится написанием и распространением своей эпитафии-инвективы заявить о себе как о литературном преемнике Пушкина. Далее происходит удивительное: Лермонтов, на уровне текстов слабо сопрягающийся с Пушкиным, с учетом контекста идет прямо вослед нему. Пушкин вызвал преследование со стороны властей в силу распространения в списках своих неблагонадежных стихов. Лермонтов вместе с С.А. Раевским пытается распространять «Смерть поэта» - обоих арестовывают и заводят дело «о непозволительных стихах» [3]. Тем не менее, и для Пушкина, и для Лермонтова дело разрешается сравнительно благополучно, если не сказать, удачно: обоих переводят по службе подальше от столиц, но в интересные для каждого места. Особенно повезло Лермонтову: он попал на любимый с детства Кавказ, но далеко не на передовую кавказской войны, а в ту комфортную обстановку, которая описана в его романе. Однако по биографической легенде каждого из них эти перемены именуются ссылками. Другая черта общности между поэтами выражена у обоих в стихах вполне открыто. Можно предположить, что объединяющие поэтов чувства как раз и были основными побудителями к написанию «Смерти поэта», хотя появились в тексте не сразу. А вы, надменные потомки Известной подлостью прославленных отцов, Пятою рабскою поправшие обломки Игрою счастия обиженных родов! Для Лермонтова этот мотив связан с личной трагедией: разлучением сына с отцом лишь в силу незнатности последнего. Лермонтов отверг принижение рода своего отца с сугубо аристократических позиций, пытаясь найти благородных предков в лице испанского герцога Лермы и других. Это сближает его с Пушкиным, который заносчиво писал о новой знати (например, «Моя родословная»), противопоставляя ей заслуги своих предков - бояр Пушкиных. Последняя черта связи между Лермонтовым и Пушкиным, о которой вспоминают в связи со «Смертью поэта», безусловно, трагична, но внешне выглядит нелепой случайностью. Если Пушкина убил на дуэли свояк (с которым, впрочем, поэт не желал поддерживать родственных отношений), то Лермонтова - приятель, которому посвящены его шутливые стихи. Отсутствие видимой мотивировки пушкинской дуэли повергала в изумление хорошо знавших его Баратынского и Хомякова. Наиболее естественной выглядит мысль о гибели на дуэли как о завершающем (и весьма действенном для посмертной славы) творческом акте литературной биографии, того совокупного текста, которые поэт пишет всю свою творческую жизнь[5]. Помимо общих соображений, применительно к Лермонтову на такую мысль наводит и более детальное изучение пафоса не только «Смерти поэта», но и «Бородина». Пушкин выглядит в лермонтовском стихотворении как агнец, идущий на заклание. Об этом говорит выражение «невольник чести», предположение о его пассивном поведении на дуэли, и уподобление Христу (терновый венец). Подобными, но неизмеримо более нравственно оправданными представляются поэтом мотивы героев «Бородина»: И умереть мы обещали, И клятву верности сдержали Мы в бородинский бой. От этих слов становится страшно - они оказываются не романтической декларацией, а предвидением и в то же самое время оправданием безмерных жертв последующих войн. Заявленные цели участия героя стихотворения в битве - показать неприятелю «русский бой удалый» и «до конца стоять» за Москву - приходят в противоречие со стратегией Кутузова, которая как раз состояла в сохранении армии даже ценой потери первопрестольной. Далеко не безобидно стремление артиллериста вместо своего прямого военного назначения пойти в штыковую атаку, а гибель полковника от «булата» говорит о том, что он погиб в рукопашной вместо того, чтобы управлять своим полком. Поэтому на поверку пафос «Бородина» - воспевание воинской удали ради удали и упование на одну лишь Божью волю - является общественно опасным. Возвращаясь к общественному контексту двух стихотворений Лермонтова, отметим, что применительно к каждому - для его целевой аудитории - эти поэтические выступления оказались исключительно своевременными. В либерально настроенной и демократической аудитории инвективы Лермонтова горячо принимались, тем более, что в ту пору не находилось другого поэта, способного на столь резкие высказывания. Кроме того, не обмолвившись ни словом о национальном значении творчества Пушкина, Лермонтов сходится с общественным мнением, возмущаясь гибелью Пушкина от рук иностранца, - обстоятельством, случайным для трагической судьбы поэта, который не берег себя и в 1836 г. имел еще две истории, которые могли привести к дуэли [5]. С другой стороны, в 25-ю годовщину войны 1812 года среди произведений, прославляющих замечательную страницу русской истории, «Бородино» Лермонтова, показывающее ход сражения глазами рядового ее участника, выделялось оригинальностью и художественной силой. Вместе с тем идея самопожертвования импонировало власти (например, в опере Глинки, получившей при постановке название «Жизнь за царя»). Государство готовилось и к монументальному прославлению 1812 года (строительство храма Христа-Спасителя начато в 1839 г.). А вот поэтический монумент Лермонтова был уже готов и не случайно оказался, по-видимому, первым опубликованным лирическим стихотворением поэта. Но «Бородино» пришлось по душе и демократическому читателю, поскольку прославляло не генералов, а солдат. Весьма благоприятной для явления Лермонтова оказалась и литературная обстановка в начале 1837 года. Двумя годами раньше первый сборник Владимира Бенедиктова также вызвал огромный интерес, его стихами зачитывался даже Жуковский. Но мог ли поэт, назвавший собственный успех «сомнительным венцом», быть соперником Лермонтова, считавшего себя «избранником», видимо, масштаба Байрона и Пушкина? К тому же биография и внешние данные Бенедиктова, старательного и успешного чиновника министерства финансов, живо интересовавшегося такими малопонятными и неинтересными современной ему публике предметами, как астрономия и динамика геосфер, разительно отличались от эффектной биографической легенды Лермонтова, во многом творимой им самим. Вот почему написанием и распространением всего двух анализируемых стихотворений Лермонтов смог захватить внимание читающей публики, а вслед за тем - приобрести славу поэтического наследника Пушкина. Но вот незадолго до этого в 3-м и 4-м томах «Современника» были опубликованы 24 выдающихся стихотворения Тютчева, - а заметил появление нового поэтического гения только Некрасов и только в 1850 году. Ни пафос, ни контекст тютчевской публикации не привлекли читателя. Значение Тютчева, нимало не заботившегося о своей литературной славе, было по-настоящему понято лишь в начале XX века, а Лермонтов, подчинивший свою творческую и человеческую судьбу утверждению своего поэтического избранничества, занял свое место в литературе с первых же заметных публикаций [4].

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.