МОТИВ В ТВОРЧЕСТВЕ И.А. БУНИНА И С.С. БЕХТЕЕВА РЕВОЛЮЦИОННОЙ ЭПОХИ Урюпин И.С.

Елецкий государственный университет им. И.А. Бунина


Номер: 3-1
Год: 2015
Страницы: 321-324
Журнал: Актуальные проблемы гуманитарных и естественных наук

Ключевые слова

И.А. Бунин, С.С. Бехтеев, литература русского зарубежья, мотив, «дворянское гнездо», «родное пепелище», I.A. Bunin, S. S. Bekhteev, literature of the Russian abroad, motive, "a noble nest", "the native ashes"

Просмотр статьи

⛔️ (обновите страницу, если статья не отобразилась)

Аннотация к статье

В статье в широком историко-литературном контексте на материале творчества И.А. Бунина и С.С. Бехтеева рассматривается один из устойчивых и семантически многозначных мотивов русской литературы - мотив «родного пепелища», восходящий к поэзии А.С. Пушкина; выявляется глубинная авторская интенция в реализации указанного мотива, экстраполируемая на творчество ярчайших представителей литературы русского зарубежья.

Текст научной статьи

Осмысляя феномен «дворянских гнезд», ставших символом отечественной культуры ХIХ - Золотого для русской классической литературы - века, известный критик и публицист начала ХХ столетия В.Л. Львов-Рогачевский выделил плеяду писателей, названных им «усадебниками», «которые родились и выросли под сенью родовых, наследственных лип, усвоили с детства дворянскую культуру с ее эстетикой, с ее кодексом чести, срослись с определенными формами усадебного быта, <…> всем существом своим полюбили поэзию запущенных парков и вишневых садов, поэзию охоты, уженья рыбы» [5, 991]. К числу наиболее ярких и самобытных художников слова, запечатлевших в своих произведениях элегически-идиллическую картину угасания «дворянских гнезд», критик относил И.А. Бунина, который уже в своем дореволюционном творчестве создал целую «поэму запустения» русской усадьбы («Антоновские яблоки», «Золотое дно», «На край света», «Эпитафия» и др.), в которой, по замечанию О.Н. Михайлова, «сжимается сердце автора» «на пепелищах помещичьих гнезд» [7, 131]. «Революция 1917-22 гг., - констатировал В.Л. Львов-Рогачевский, - перенесла усадьбу и усадебный мир в область истории» [5, 994], о которой у еще живых ее участников и свидетелей остались только воспоминания. Мотив памяти как сокровенного хранилища фактов и событий прошлого, воскрешаемого в сознании человека под воздействием неведомых ему духовно-иррациональных процессов, становится сюжетообразующим в романе «Жизнь Арсеньева» (1933), в котором в мельчайших подробностях и деталях воссоздана гармония русского усадебного мира, уже безвозвратно ушедшего в небытие. Писатель вспоминает «пустынные поля, одинокую усадьбу среди них» [4, V, 7], в которой размеренно и неторопливо протекало детство автобиографического героя («Детство стало понемногу связывать меня с жизнью, - теперь в моей памяти уже мелькают некоторые лица, некоторые картины усадебного быта, некоторые события…» [4, V, 8]). Однако, как верно заметил О.Н. Фенчук, «значимым оказывается для памяти не содержательность эпизода, но интенсивность связанного с ним чувственного переживания мира, жизни, земли» [9, 83]. Таким чрезвычайно обостренным переживанием для И.А. Бунина становится не только утрата родины и живой, органической связи с ней в период эмиграции, но и ощущение поруганности, растоптанности и оскверненности идеалов и святынь в большевистской России. «Окаянные дни» революции, будучи торжеством «Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства» [4, VI, 327], неизменно ассоциировались у писателя с «красным заревом пожара на черном горизонте» [4, VI, 319], испепеляющем Дом-Россию. В знаменитой речи «Миссия русской эмиграции» (1924) И.А. Бунин сокрушался о «полном разгроме буквально всего дома», которым «была Россия» [4, VI, 409]. Этот «великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопочитанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурою» [4, VI, 409], был охвачен революционным пламенем и сгорел в горниле братоубийственной гражданской войны. В стихотворении «Семнадцатый год» (1917) лирический герой, возвращаясь в родовую усадьбу, видит «заалевшие вершины», «далеким озаренные пожаром»: «Остановясь, оглядываюсь: да, / Пожар! Но где? Опять у нас, - недаром / Вчера был сход!» [3, 352]. Однако если в 1905 году, когда «поорали по уезду мужики, сожгли и разгромили несколько усадеб, да и смолкли» («Деревня») [4, II, 24], пожар революции удалось потушить, то в 1917 году он вспыхнул с новой, неистовой силой и распространился на всю Россию. «Русь горит! Пылают зданья, / Гибнут храмы и дворцы, / Книги, мебель, изваянья, / Утварь, живопись, ларцы. // Гибнет долгих лет нажиток, / Плод тяжелого труда, / Недостаток и избыток, / Накоплявшийся года» [1, 396] - так писал в 1917 году, в разгар революции, земляк И.А. Бунина по Елецкому уезду С.С. Бехтеев. Автор знаменитого стихотворения «Молитва», посвященного великим княжнам Ольге и Татьяне, принявшим мученический венец вместе со всей августейшей семьей императора Николая II, оказавшись в эмиграции, бережно хранил память о России, был ее верным певцом и печальником (поэтические сборники: «Песни русской скорби и слез», 1923; «Песни сердца», 1925 и др.). Будучи одним из ярчайших представителей «духовного реализма» в литературе русского зарубежья, С.С. Бехтеев вдали от родины, уже «не изнутри, а извне», открывает «материк православной культуры, мир Святой Руси» [6, 117, 119] с ее уникальной онтологией и аксиологией. Религиозно-философская доминанта творчества «Царского гусляра», представляющего грандиозное по размаху полотно о судьбе России, органично сочетается с проникновенным интимно-личностным началом, в точности передающим переживания русского человека, оказавшегося на пепелище старого, но бесконечно дорого и родного мира. Символом этого мира для С.С. Бехтеева, как и для И.А. Бунина, становится усадьба - «дворянское гнездо», где аккумулировалась национальная культура, бережно сохранялись и преумножались духовные традиции, где веками складывался народный быт, формировалось особое жизнеотношение и специфически русское бытие. Все это в одночасье спалил революционный пожар. В стихотворениях С.С. Бехтеева, написанных буквально по «горячим» следам, оставленным на Русской земле апокалиптическим красным конем («Конь красный», 1917), сеющим безумие и ужас, торжествующим дьявольский «праздник крови и огня» [1, 396], одним из самых пронзительных является образ разоренной усадьбы. В поэтических картинах, воссоздающих гибель патриархальной дворянской идиллии, угадываются черты родового имения поэта в селе Липовка. Лирический герой элегии «На родном пепелище» (Елец, 1917), оказавшись на «развалинах барского дома», с грустью замечает: Как местность мне эта мила и знакома! Здесь были постройки; там - липовый сад, Питомник и к речке обрывистый скат… А там, за рекой, бесконечные степи, Холмов и курганов зеленые цепи, Далекий, безбрежный родимый простор, Манящий к себе зачарованный взор [1, 429-430]. Созерцая прах старого мира, не выдержавшего «порыва разрушительной бури», поэт погружается в воспоминания милого сердцу прошлого («Когда-то здесь мирная жизнь протекала; / Любовь благодатно и нежно сияла…» [1, 430]), и сквозь затуманившиеся «своды лазури» в художественном сознании героя воскресают безмятежные мгновения былого счастья: «Здесь слышался смех шаловливых детей / В свободное время веселых затей. / Здесь отдых и труд сочетались любовно, / Здесь дни протекали торжественно-ровно…» [1, 430]. Однако это счастье оказалось недолгим, его уничтожил «безумный погром», уподобленный С.С. Бехтеевым смерчу - иррациональной природной стихии, с которой ассоциировалась революция и у И.А. Бунина. Революционный смерч оставил «кучи обломков», «в которых погибли для наших потомков / Прекрасные образы светлых веков / И творческий гений отцов-стариков» [1, 430]. Сожалея об утрате бытийно-бытовой, духовно-материальной и вещно-культурной связи современников с вековыми традициями предков, С.С. Бехтеев апеллирует к наследию русской классической литературы, создавая образ «родного пепелища», в котором отчетливо проявляются реминисценции из знаменитого пушкинского стихотворения: Два чувства дивно близки нам - В них обретает сердце пищу - Любовь к родному пепелищу, Любовь к отеческим гробам [8, 450]. «Любовь к родному пепелищу» определила и лирико-философскую тональность стихотворения С.С. Бехтеева «Старый дом» (1925), в котором поэт воссоздает гармонический образ «былого», «ушедшего» миробытия. Герой-автор, разлученный безжалостным роком с Россией, вспоминая в мельчайших подробностях свою жизнь в родовой усадьбе, как и И.А. Бунин в рассказах цикла «Темные аллеи», мысленно возвращается домой «сквозь тенистые клены, / Многолетние липы и ветви рябин», видит «белый фасад и четыре колонны, / А над ними с широким окном мезонин»: Здесь прошли мои светлые, юные годы, Здесь впервые изведал я сладкую новь, Безмятежное счастье, веселье, невзгоды, Увлечения, ревность, тоску и любовь [1, 515]. «Старый дом» для лирического героя - поистине «старый друг, позабытый, далекий» [1, 516], о котором тоскует поэт вдали от родины. В стихотворении «На чужбине» (1923) С.С. Бехтеев, остро переживающий разрыв с «родимой, святой», «многогрешной, мятежной страной» [1, 545], рисует «милые картины» уже навсегда утраченной России, немыслимой для поэта без родовой колыбели - усадьбы с ее овеществленной памятью об отеческих корнях и традициях: На горе усадьба и ограда, Чаща дикая разросшегося сада, Купы кленов, сосен и берез, Убегающих зубцами под откос [1, 544]. В эмигрантском творчестве С.С. Бехтеева, пронизанном щемящим чувством ностальгии, мотив родного пепелища является одним из ключевых и семантически многозначных: поэт представляет как буквально спаленную революционным пожаром родовую усадьбу, превращенную в пепел / прах, так и оскудевшее, покинутое и разоренное «дворянское гнездо», воспоминания о котором не дают покоя и тянут из рокового изгнания в родные пределы. Сюжет возвращения на родину, в усадьбу, в разных вариациях и модификациях разрабатывает и И.А. Бунин в прозе 1920-1930-х годов, лирическая тональность которой созвучна патриотическому пафосу стихотворений С.С. Бехтеева. В открывающих цикл «Под Серпом и Молотом» (1930) одноименных «записях неизвестного» герой-повествователь, эмигрировавший в революцию из России, но не нашедший себе места «на чужбине», перебравшись в Советскую Республику, пытается приспособиться к новой жизни. Узнав о бесприютности и мытарствах своего «бывшего» барина в «дикой, глухой Москве», мужики направили ему «неожиданное и удивительное письмо»: «Граждане села Никольское вспоминают вас, относясь с симпатией, в ознаменование чего и предлагают вам поселиться на родном пепелище, сняв у них в арендное содержание бывшую вашу усадьбу и живя в добрососедских отношениях» (курсив наш. - И.У.) [4, V, 263]. Психологически точно передает И.А. Бунин состояние героя, возвращающегося туда, «где встретил когда-то страшное начало этих “событий”, откуда бежал в одну из самых зловещих октябрьских ночей семнадцатого года и где уже никогда не чаял быть снова»: «Не верилось, что я опять увижу это “пепелище”, пока не увидал собственными глазами давно знакомые места и лица» [4, V, 263]. С болью и тоской окидывает взором бунинский персонаж свое родовое поместье: «было очень странно видеть все прежнее, свое, собственное, чьим-то чужим, - чьим именно, никто еще не знал толком во всей деревне, - странно взглянуть на все эти столь грубо одичавшие за пять лет “берега” и, в частности, на те изменения и разрушения, что произошли в усадьбе за время пятилетнего мужицкого владычества над ней… снова войти в тот дом, где родился, вырос, провел почти всю жизнь, и где теперь оказалось целых три новых семейства: бабы, мужики, дети, голые потемневшие стены, первобытная пустота комнат, на полу натоптанная грязь, корыта, кадушки, люльки, постели из соломы и рваных пегих попон…» [4, V, 263]. Старый, гармоничный мир дворянского бытия, концентрировавший национальную культуру (не только в отвлеченно-обобщенном, гуманитарно-художественном смысле, но и в элементарно-бытовом и сугубо практически-приземленном), был утрачен, в новом мире последним его представителям и адептам уже нет места. «Дом-то оказался занят <…> И я тотчас же понял, - признавался автор записок, - что и впрямь как-то нагло и глупо влез я в этот дом, в эту чужую, уже крепко внедрившуюся в него жизнь» [4, V, 264]. Но если бунинский герой, переживший моральное потрясение от созерцания запустевшего и обезображенного родного гнезда, находит в себе силы оставить его «уже навеки» [4, V, 264], то герой рассказа М.А. Булгакова «Ханский огонь» (1924), последний князь из рода Тугай-Бег-Ордынских, оказавшись под видом туриста в превращенном в музей «Ханская ставка» родовом поместье и не выдержав надругательств над овеществленной памятью предков («По живой моей крови, среди всего живого шли и топтали, как по мертвому» [2, 398]), поджигает барский дом («Не вернется ничего. Все кончено» [2, 399]), превращая его буквально в «родное пепелище». Получив широкое распространение в литературе эпохи революции, а затем и в литературе русского зарубежья, мотив родного пепелища стал одним из устойчивых и продуктивных способов выражения национального самосознания, наиболее ярко проявившегося в творчестве И.А. Бунина и С.С. Бехтеева.

Научные конференции

 

(c) Архив публикаций научного журнала. Полное или частичное копирование материалов сайта возможно только с письменного разрешения администрации, а также с указанием прямой активной ссылки на источник.